Заявка из сорок седьмой

Аварийка — это когда весь город спит, а ты нет.

Новокузнецк, Заводской район, две ночи. Панельки стоят темные, только кое-где горит окно — у бессонных стариков да у таких, как я, кто по работе бодрствует. Я — слесарь-сантехник ночной аварийной службы ЖЭУ. Восьмой год. Знаю тут каждый стояк, каждый подвал, каждый засор.

Люблю ночные смены. Днем люди — это крик, скандал, «когда почините». Ночью — только трубы. Трубы не врут. Загудела — значит, воздух. Застучала — гидроудар. Я их понимаю лучше, чем людей.

Чай пью из термоса, с лимоном и медом — горло берегу, в подвалах вечно сыро. И конфеты «Кузнецкие», местные, в кармане телогрейки. Привычка. С ночной смены без сладкого не выживешь.

Звонок в три с копейками. Диспетчерша сонным голосом:
— Заводской, дом двенадцать по Обнорского. Течет с потолка в сорок седьмую. Сосед снизу орет, вода ржавая.

Поехал. Подъезд как подъезд — облупленный, лампочка на площадке одна на два этажа, пахнет кошками и жареной картошкой. На третьем меня встретил заявитель, дядька в майке, злой:
— Слышь, командир, с потолка льет вторые сутки! Я к нему стучал — не открывают. А вода-то, глянь, какая идет.

Вода шла ржавая. И правда — с чем-то еще, темным, тянущимся. Я такое видел, когда прорывает канализацию. Но это была не канализация. Стояк холодной. А цвет — как из мясной лавки, если ведро с полу собрать.

Я поднялся в сорок восьмую. Над сорок седьмой.

Позвонил. За дверью — тишина, потом шарканье. Дверь приоткрылась на цепочку, и на меня глянула старушка. Маленькая, седая, в цветастом халате, глаза добрые-добрые.
— Чего вам, сынок?
— Аварийка. У вас топит, снизу жалуются. Разрешите гляну ванную.
— Ой, нельзя, милок, — заулыбалась она. — Сыночек мой отдыхает, намаялся, спит. Приходите утречком, а? Не буду будить.

Из-за ее спины, из глубины квартиры, тянуло. Не сыростью. Сладковатым, тяжелым, будто где-то давно не выносили ведро. И еще — хлоркой. Много хлорки. Будто мыли, мыли и не отмыли.

В комнате, в глубине, играл магнитофон. Тихо, для себя. Женский голос, надрывный, я его сразу узнал — тогда ее везде крутили:

«Хочешь, я убью соседей,
что мешают спать?..»

Старушка проследила мой взгляд и мягко прикрыла дверь на щелочку.
— Это внучок музыку любит. Молодежь.

В прихожей за ее спиной, у стены, стояли кроссовки. Детские почти, подростковые, аккуратно в рядок — три пары. Разного размера. И куртка на вешалке. Тоже подростковая. Одна.

В горле у меня стало сухо, как в том подвале летом.
— Хозяйка, — говорю, а голос чужой. — Мне только вентиль перекрыть. На минуту. Иначе весь подъезд зальет, штраф будет.

Она помолчала. Улыбка не сходила с лица, но глаза — глаза вдруг сделались пустые, как выключенные окна в панельке напротив.
— Минуту, значит, — сказала она ласково и сняла цепочку. — Ну заходи, сынок. Раз надо. Сыночек тебе поможет. Он у меня рукастый. Гостей любит.

Из глубины квартиры скрипнула кровать. Кто-то встал. Половица прогнулась под тяжелым, неспешным шагом — раз, другой. Магнитофон домотал пленку до слов:

«Только ты не умирай…»

Я стоял на пороге. За спиной — темная лестница, лампочка на два этажа, спящий подъезд. Впереди — прихожая с тремя парами чужой обуви и запахом хлорки, и шаги, идущие ко мне из комнаты, где никто не спал.

Водяной ключ я держал в руке. Тяжелый. Хороший.

Я сделал шаг назад. Один. И еще.

— Вы знаете, — сказал я как можно спокойнее, — я, пожалуй, из подвала стояк перекрою. Так надежней. Утром бригаду пришлю.

Старушка перестала улыбаться.

Я не помню, как оказался в подъезде. Как слетел эти три этажа. Помню только, что уже во дворе, в морозной темноте, обернулся на окна сорок седьмой — и там, за занавеской, стояли двое. Маленькая и большой. И смотрели вниз. На меня.

Бригаду я утром прислал. С милицией.

Про то, что нашли в той квартире и в подвале под ней, у нас в городе потом года три говорили шепотом. И про мать говорили. Как она гостей в дом заводила. Ласковая была старушка. Добрая.

А я с тех пор в незнакомые квартиры ночью не захожу. Стояк — он в подвале. Всегда перекрывается в подвале. Так надежней.