Материал заказчика

Старую куклу нельзя чинить второпях. У нее свое время. Своя память.

Это первое, что я говорю ученицам, — только учениц у меня нет, я одна. Реставрирую антикварных кукол: фарфор, бисквит, папье-маше, стеклянные глаза на проволочках, парички из настоящего волоса. Тонкая работа. Женская.

Зовут меня Тамара. Я приехала сюда давно, из Ленинграда, за мужем-инженером; муж давно на местном кладбище под кленом, а я осталась — в этом плоском, бесконечном Висконсине, среди кукурузных полей, что шумят по ночам, как море, которого мне так не хватает.

Городок наш — две улицы, закусочная с вечным кофе, лютеранская церковь, элеватор. Зимой снег ложится до окон, и мир становится белым и глухим. Я топлю печь, ставлю самовар (везла через океан, чудом довезла) и завожу пластинку. У меня их немного. Чаще всего — эту:

«Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой».

Под нее хорошо шить. Игла ходит ровно, и мне кажется, что тот золотой город — это мой Ленинград, куда мне уже не вернуться.

Мастерская пахнет клеем, лаком и старой кожей. Лайка, из которой шили кукольные перчатки и корсажи, — тонкая, нежная выделка. Я эту кожу чувствую пальцами, как слепой читает.

Заказчик появился в ноябре. Фермер с окраины, из тех молчаливых холостяков, что живут одни на отшибе с престарелой матерью — а как мать умрет, и вовсе одни. Невысокий, мягкий, вечно улыбается виновато, шапка в руках. Эд, кажется. Приносил чинить старую куклу — материнскую, говорил. Платил монетой, аккуратно, из потертого кошелька.

Потом стал носить другое.

Кожу. Свою, говорил, выделки — «на ферме сам делаю, из своего». Просил обтягивать абажуры. Обшивать шкатулки. Один раз принес болванку, деревянную голову, и попросил обтянуть кожей лицо, «как у настоящей». Я тогда подумала: чудак, но безвредный; в глуши люди чудят.

Кожа была странная. Белесая, тонкая до просвечивания, без грубого мездрового духа — пахла чем-то сладковатым, чем перебивают запах. На ощупь — не свиная, не телячья. Ни на что не похожая. Я, старая дура, все списывала на его самодельную выделку.

Пока не увидела знак.

На одном лоскуте, с изнанки, у самого края, было родимое пятно. Крупное, в форме земляничного листа. Я такое видела — на пропавшей осенью хозяйке скобяной лавки, о ней весь городок гудел, полиция искала. У нее было родимое пятно на плече. Формой — точь-в-точь.

Игла остановилась. Пластинка пела про золотой город. А у меня в груди что-то опустилось на самое дно, тяжело и медленно.

Я подняла глаза. Он стоял в дверях мастерской — я не слышала, как вошел, снег глушит шаги. Улыбался виновато, шапку мял.

«Хорошо выходит, Тамара, — сказал он тихо. — У тебя руки хорошие. Мамка бы оценила. Она красивое любила».

Я спрятала лоскут под пяльцы. Медленно. Спокойно, как учат с куклами: не дергайся, у нее свое время.

«Еще день, Эд, — говорю, а голос чужой. — Абажур не готов. Приходи завтра».

Он не уходил. Смотрел на мои руки, на лоскут под пяльцами, на самовар — на все сразу и никуда конкретно, пустым, домашним взглядом.

«А кожа у тебя тонкая, — сказал он вдруг, разглядывая мою кисть, и в голосе не было ни угрозы, ни грязи — одно спокойное любопытство мастера. — Белая. Как фарфор. Мамке бы понравилось».

Снаружи выл ветер и шумела мертвая кукуруза.

Я встала, будто за чаем, — спиной чуяла его взгляд — и уронила самовар. Нарочно. Кипяток, грохот, пар. Он отшатнулся, я — к двери, в снег, в белую глухую ночь, в тапках, без пальто, и бежала к соседнему дому, где горел свет, и колотила в дверь, и орала так, как не орала никогда.

Полиция приехала под утро. Поехали на его ферму — там, за кукурузой, в старом доме, они и нашли. Что нашли — в газетах писали осторожно, обиняками, а те, кто входил в тот дом, потом не спали месяцами. Абажуры. Маски на болванках. Куклы. И комнату матери, нетронутую, будто она вот-вот войдет.

Про него потом сняли кино. Не одно. Тихий фермер из глубинки, что мастерил вещи из людей и хранил в доме мертвую мать. Имени я тут писать не стану — вы и так, если начитанные, догадались.

Я куклы больше не чиню.

Но иногда, зимой, когда самовар шумит и пластинка поет про золотой город с прозрачными воротами, — я смотрю на свои руки. На тонкую белую кожу. И вспоминаю, как он на них смотрел.

Как мастер на хороший материал.