Пока в доме играет джаз

Расстроенное пианино звучит как умирающий. Долго, фальшиво, с таким влажным хрипом в нижних октавах. Люди думают, инструмент — это ящик с музыкой; а я тридцать лет настройщик и знаю, что у него есть тело. Зубы — это молоточки, обтянутые войлоком. Жилы — струны. Сердце — чугунная рама и дека, что дышит. Мертвое пианино я чую с порога, как гробовщик чует свое.

Зовут меня по-разному, в Квартале все клички дают. В кармане у меня камертон — вилочка, я щелкаю по ней ногтем и слышу чистое «ля», одно на весь этот грязный, прекрасный, потный город.

Новый Орлеан весной — это баня. Это цикады в ночи, будто кто-то трет друг о друга жестянки. Это чугунные балконы Ройял-стрит, с которых свисает плющ и белье. Это газовые рожки, что шипят в тумане, наползающем от реки, — а река тут пахнет не водой, а илом, нефтью и чем-то сладко-гнилым. Кофе с цикорием. Пончики в сахарной пудре, бенье, от них усы белые. Я люблю этот город так, как любят больного родственника: знаю все его язвы и все равно не ушел бы.

В ту весну город сошел с ума.

В газете напечатали письмо. Его все читали, на каждом углу, вслух. Писал тот, кого искала полиция, — тот, что заходил по ночам с чужого хода, выдолбив долотом филенку в задней двери, тихо, как мышь. Писал, будто он дух из самого жаркого пекла, невидимка, и в назначенную ночь снова придет. Но — так в письме стояло — он пройдет мимо всякого дома, где в этот час в полную силу играет джаз. Где музыка. Где живое, громкое, пьяное веселье.

И вот что сделали эти безумцы, мои земляки. Они поверили. Или сделали вид, что поверили, — а это, если подумать, одно и то же. В назначенную ночь весь Квартал, вся Эспланада, все до единой лачуги и особняки распахнули окна и заиграли. Пианино, корнеты, банджо, расстроенные гитары, граммофоны с заезженными пластинками. Весь город гремел джазом, чтоб спастись.

Я шел по Ройял-стрит, и из каждого окна в меня летело одно и то же, подхваченное на разные голоса:

«I hate to see that evening sun go down...»

«...'Cause my baby, he done left this town».

Ненавижу смотреть, как садится вечернее солнце. Весь город пел про закат, про то, как уходит свет, и никто не слышал, до чего это жутко звучит хором в такую ночь.

А меня ждала работа. За мной прислали мальчишку еще засветло, с запиской. Бакалейщик с угла, итальянец, — у них над лавкой квартирка, — умолял прийти немедленно. Пианино сдохло. Лопнула струна, раскрошился молоточек, и инструмент онемел начисто. А им нужно было, чтоб играл. Сегодня. Сейчас. Потому что их дом — единственный на квартале, где нечем шуметь. Единственный молчащий дом.

Я пришел. Жена бакалейщика, маленькая, с черными перепуганными глазами, прижимала к себе двоих. Муж курил одну за одной. На всей улице гремело, а у них — тишина, в которой слышно, как шипит лампа.

Я раскрыл крышку. Нагнулся к нутру. Работал при керосинке, потому что свет они жечь боялись. И вот, пока я возился со струной, пальцы мои сами замерли.

Сквозняк.

Тонкая холодная струйка воздуха тянула от задней двери — оттуда, где никакого сквозняка быть не должно. Я скосил глаза. На полу у порога — светлые свежие стружки. Кудрявые. Будто кто-то только что, пять минут назад, аккуратно поковырял филенку острым железом и ушел. Или не ушел.

В груди у меня что-то дернулось и перевернулось, как рыба на крючке.

Я не стал чинить пианино. Не успел бы, да и не в том было дело. Я тихо сказал бакалейщику: не трогайте заднюю дверь, не ходите туда, уведите детей в переднюю комнату, к окну, к людям. А теперь — пойте. Что угодно пойте. Громко. Хлопайте. Стучите в кастрюли. Пусть думает, что и у вас праздник, как у всех.

И они запели. Нестройно, дрожа, не в лад — женщина первой, потом дети, потом и сам итальянец своим хриплым баском. Что-то вспомнили из того, что гремело на улице. Про вечернее солнце, которое так не хочется видеть заходящим. Я подхватил. Четыре перепуганных голоса в молчащем доме — против тишины за задней дверью.

Около трех, когда голоса сели и дети уснули стоя, струйка сквозняка пропала. Просто перестало тянуть. Я подождал еще час и вышел — через переднюю, на шумную улицу, где все еще играли.

Домой я возвращался перед самым рассветом. Квартал наконец уставал, музыка гасла окно за окном, цикады стихали. И вот тогда, уже на углу, я расслышал его — тот единственный звук, что был громче всякого джаза.

Из темноты, со стороны молчащего дома за моей спиной, в остывающей тишине — ровный, терпеливый, неторопливый звук.

Тук. Тук. Тук.

Долото входило в дерево.