Пышка выходит на стендап: «Я всех накормила, а они меня — сдали»

СТЕНДАП. Подвальный бар. Кирпич, один софит, табурет и стакан воды, к которому она ни разу не притронется.

— Всем привет. Меня зовут Элизабет Руссе. Но вы меня, скорее всего, знаете под другим именем.

(пауза)

По прозвищу. Да. Спасибо, что не выкрикнули его хором — я оценила деликатность зала.

Меня прозвали Пышка. Догадайтесь почему. Нет, не из-за характера. Хотя характер у меня, поверьте, тоже сдобный.

Ладно. История.

Война. Пруссаки в городе. И вот десять человек — приличнейших, богобоязненных, с капиталами и репутацией — грузятся в дилижанс, чтобы свалить из Руана. И среди этих десяти — я. Ну, знаете, как изюмина в булке, которую все хотят выковырять и выбросить, но булку почему-то держат.

Едем. Снег. Холодина такая, что у графа де Бревиля усы примерзли к достоинству. Все нарядные. Все с гербами. Две монашки — эти вообще как две запятые, всю дорогу молчали и перебирали четки; я думала, у них там в бусинах спрятана колбаса. Спойлер: не спрятана.

Потому что еду взяла только я.

Запомните этот момент. Это ключевой поворот, как говорят в сценарных курсах, на которые я не ходила.

Шесть часов в дороге. Голодные. Богатые — а голодные. Знаете, есть особый сорт страдания: когда у тебя двести тысяч франков в банке и пустой желудок в дилижансе. Граф сглатывает. Виноторговец Луазо — этот жучила, он вино водой разбавлял и продавал, святой человек — Луазо уже начал коситься на собственную жену, прикидывая, съедобна ли.

И тут достаю я. Корзинку.

А в корзинке — курица. Две. Паштет. Хлеб. Груши. Сыр, который пах так, что монашки перекрестились — не то от святости, не то от голода, поди разбери.

И я, дура с большим сердцем и корзинкой поменьше, говорю: угощайтесь.

Вот тут надо было мне выйти из дилижанса. Прямо в снег. Пешком до Гавра. Здоровее была бы.

Потому что как они ели! Господи. Графиня — та самая, которая утром смотрела на меня так, будто я плесень на ее родословной — эта графиня обгладывала куриную ножку с грацией портового грузчика. Луазо вгрызался в паштет и заявлял мне комплименты. КОМПЛИМЕНТЫ. «Мадам, вы наше спасение!» Ага. Спасение. Через два дня «спасение» будет стоять под дверью, а вы будете делать вид, что я — сквозняк.

(отпивает воображаемый воздух, воду не трогает)

Приезжаем в Тот. Гостиница. И — сюрприз! — там прусский офицер. Молодой такой. Наглый. С той особой немецкой уверенностью, что весь мир — это его личный шведский стол, а женщины — шведский стол в шведском столе.

И он говорит: дилижанс дальше не поедет.

Почему? А потому. Пока — цитирую — «мадемуазель Руссе не согласится провести с ним ночь».

Тишина.

Вот прям как сейчас в зале.

Я сказала — нет. Я, может, и Пышка, я, может, и из тех, о ком в приличном обществе говорят полушепотом — но я француженка, и передо мной оккупант, и есть черта. У каждого своя черта. У меня она вот тут проходила. Твердо.

И знаете, что сделали мои попутчики? Мои дорогие сотрапезники, которые вчера облизывали пальцы после моей курицы?

Сначала они меня жалели. День первый. «Какое унижение! Какая скотина этот пруссак!» Граф качал головой. Демократ Корнюде — борец за свободу, борода лопатой, революция в глазах — этот вообще кулаком по столу: «Позор!»

День второй. Начали задумываться. «А ведь мы тут застряли...» «А дела стоят...» «А в сущности, что ей стоит...»

Что МНЕ стоит. Прекрасная формулировка. Что ЕЙ стоит. Ей же не привыкать, правда? Она же... ну... вы понимаете. Профессионал.

День третий — и вот тут, дамы и господа, разворачивается мое любимое. Меня начали УБЕЖДАТЬ. Всем составом.

Монашки! Монашки, невесты Христовы, две ходячие проповеди — приводят мне богословские аргументы! Что, мол, поступок ради спасения ближних Господь простит. Что намерение важнее действия. Что Юдифь, вон, вообще к Олоферну в шатер пошла — и святая!

Я сижу и думаю: то есть теперь я, значит, Юдифь. Вчера была плесень на родословной, а сегодня — библейская героиня. Карьерный рост, о котором я не просила.

Графиня — с манерами, аккуратненько, кружевным голоском — объясняет, что это, в сущности, жертва. Благородная жертва. Луазо ржет в углу и уже, по-моему, ставки принимает.

И они дожали. Взяли измором, елеем и добротой удава.

Я пошла.

(долгая пауза)

Ночью в гостинице было... не буду. Есть вещи, которые даже на стендапе не смешные, как ни оборачивай.

Утро. Дилижанс подан. Едем дальше — все довольные, дела спасены, репутации целы. Все, кроме одной.

И вот финал. Который я репетировала в голове тысячу раз, чтобы он звучал как анекдот, а он все равно застревает где-то под ребрами — знаете, есть такой мерзкий холодок, будто проглотил сосульку и она не тает.

Садимся в дилижанс. И оказывается — я в спешке не взяла еды. Не до курицы было, знаете ли, после такой-то ночки.

А они — взяли. Все. Каждый. Корзинки, свертки, бутылочки.

И начинают есть.

При мне.

Не предложив. Ни куска. Ни корки. Отворачиваются к окну и жуют. Графиня — изящно. Луазо — чавкая. Монашки — с молитвой. А демократ Корнюде, борец за все хорошее, насвистывает «Марсельезу». Гимн свободы. В лицо женщине, свободу которой они вчера продали за то, чтобы колеса крутились.

И я сижу. Голодная. Та, что всех накормила. И плачу.

(поправляет микрофон)

Знаете, что я поняла? Голод бывает разный. Бывает — в желудке. А бывает — когда десять сытых людей смотрят на тебя и решают, что ты недостаточно человек, чтобы поделиться хлебом. Хотя хлеб-то был мой.

Мораль? Да нет тут морали. Мопассан морали не оставил, он просто закрыл дверь дилижанса и уехал.

Скажу так. Если однажды вы окажетесь в дороге, и кто-то достанет корзинку, и накормит весь салон — не спрашивайте, кто она и чем зарабатывает.

Просто. Поделитесь. Потом.

Это был не самый веселый номер вечера, я знаю. Но, в отличие от моих попутчиков, я хотя бы честно предупредила, чем все кончится.

Меня зовут Элизабет. Спасибо, что не отвернулись к окну.

(свет гаснет; воды в стакане так и не убавилось)