Рулетенбург: последний дневник Алексея Ивановича

Часть первая. Возвращение

Мне сорок три года, и я снова в Рулетенбурге.

Город не изменился. То есть изменился, конечно — появились новые фонари, электрические, безжизненно-белые, от которых лица прохожих кажутся лицами утопленников. Появился телеграф. Появилась новая гостиница на Банхофштрассе, четыре этажа, с лифтом. Но суть — суть осталась. Рулетенбург по-прежнему пахнет деньгами и отчаянием, и эти два запаха неразличимы.

Я приехал третьего дня. Снял комнату — не в «Гранд-отеле», боже упаси, там меня помнят, — а в пансионе фрау Шмидт, на третьем этаже, с видом на аптеку. Комната маленькая, чистая, пахнет лавандой и немецкой добродетелью. Я плачу двенадцать талеров в неделю. У меня их осталось девяносто.

Нет. Я не играть приехал.

Это нужно записать крупно и подчеркнуть, потому что иначе я сам себе не поверю через неделю. Я. Не. Играть. Приехал.

Я приехал наблюдать.

***

Десять лет. Десять лет я не подходил к столу. Десять лет я жил — если это можно назвать жизнью — в маленьких городах, давал уроки французского и русского, переводил деловую корреспонденцию, один раз даже служил гувернером у голландского коммерсанта, у которого дети были умнее отца, что, впрочем, было несложно.

Десять лет я не ставил ни копейки.

Но я думал. Каждый день, каждый вечер, засыпая на узких кроватях чужих городов, я думал о рулетке. Не как игрок — как математик. Или, вернее, как бывший игрок, ставший математиком по необходимости, потому что иначе сойдешь с ума.

И я нашел.

Не систему — нет, системы это шарлатанство, я знаю это лучше всех. Я нашел — принцип. Закономерность. Не в колесе — колесо случайно, колесо честно. Закономерность — в людях. В том, как они ставят. В том, как они проигрывают. В том, как казино устроено не против математики, а против человеческой природы.

Вот в чем фокус, и вот почему я здесь: чтобы проверить.

***

Часть вторая. Тетрадка

Я сижу в зале каждый день с двух часов пополудни до десяти вечера. У меня тетрадка в кожаном переплете и карандаш. Я записываю.

Что я записываю? Все.

Цвет выпавшего номера. Сумму ставок. Но главное — лица. Я записываю лица.

Вот, например, сегодняшние:

Немец, лет шестидесяти, с бакенбардами. Играет методично, по системе Лабушера. Удваивает после проигрыша, обнуляет после выигрыша. Лицо неподвижное, каменное. Проиграл за три часа шестьсот франков. Встал, поклонился крупье, вышел. Завтра придет снова. Послезавтра — снова. Немцы не умеют проигрывать правильно: они проигрывают по расписанию.

Француженка, молодая, с вуалью. Ставит на rouge и impair. Всегда одну и ту же сумму — пять франков. Не волнуется. Выигрывает — улыбается. Проигрывает — улыбается. Она пришла не за деньгами. Она пришла за ощущением. Через месяц она проиграет приданое.

Англичанин. О, англичане — отдельная порода. Этот — высокий, худой, с моноклем. Ставит на дюжины, чередуя первую и третью. Когда выигрывает — записывает в блокнот. Когда проигрывает — тоже записывает. Ему кажется, что он исследователь. Он — добыча.

И — русский.

***

Часть третья. Двойник

Он появился на пятый день.

Я узнал его мгновенно — не его самого, а тип. Молодой, лет двадцати пяти, взъерошенный, в сюртуке не по размеру, с горящими глазами и руками, которые не знают, куда себя деть. Он вошел в зал и остановился на пороге, и я увидел, как его лицо изменилось — как свет упал на него изнутри, как зрачки расширились.

Так входят в храм. Или в ад.

Он стоял минуты две. Потом подошел к столу — не к тому, за которым играют серьезные люди, а к пятифранковому, для начинающих. Достал из кармана горсть монет — я насчитал на глаз франков тридцать, может, сорок. Месячное жалованье учителя.

Поставил на zero.

Я чуть не рассмеялся. Zero! С первой ставки! Это было так узнаваемо, так мучительно знакомо, что у меня защемило в груди. Я ведь тоже — тогда, двадцать лет назад — я тоже начал с zero. Потому что zero — это обещание. Тридцать шесть к одному.

Он проиграл, разумеется.

Поставил еще. Проиграл. Еще. Проиграл. Еще. Через двадцать минут у него осталось пять франков. Он держал монету в кулаке, и я видел, как побелели костяшки. Потом разжал пальцы. Поставил на rouge.

Rouge выпал.

И вот тут — вот тут случилось то, ради чего я и приехал. Я увидел это на его лице. Не радость — нет. Убеждение. Мгновенное, абсолютное, неопровержимое убеждение в том, что мир устроен справедливо, что вселенная с ним заодно, что он — особенный, что ему — можно.

Я знаю это лицо. Я двадцать лет носил его на себе.

Он удвоил. Выиграл. Удвоил. Выиграл. Удвоил. Проиграл все.

Вышел из зала на подгибающихся ногах. Я — за ним.

***

Часть четвертая. Предложение

Я нашел его на скамейке в парке у курзала. Он сидел, уставившись на свои ботинки. Ботинки были стоптанные. Я сел рядом.

— Вы русский, — сказал я. Не спросил — сказал.

Он посмотрел на меня. Глаза красные.

— Алексей Иванович, — представился я. — Бывший игрок. Нынешний — наблюдатель.

Он ничего не ответил. Я продолжил.

— У меня есть для вас предложение. Я дам вам деньги. Пятьсот франков. Вы сядете за стол и будете играть. Но не так, как сегодня. Вы будете играть по моей системе. Выигрыш — пополам.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом — как на спасителя. Потом — снова как на сумасшедшего. Три выражения за две секунды.

— Почему не играете сами? — спросил он.

И вот это был правильный вопрос. Единственный правильный вопрос, который можно задать человеку, предлагающему беспроигрышную систему.

— Потому что я не могу, — ответил я честно. — Если я сяду за стол, я забуду все. Систему, математику, принцип. Я стану тем, кем был. Животным. Я знаю формулу, но я не могу ее применить. Как хирург с трясущимися руками.

Он молчал.

— Подумайте до завтра, — сказал я и ушел.

Я шел по Банхофштрассе мимо электрических фонарей, и тени мои множились и расходились веером, и каждая тень шла в свою сторону, и мне казалось, что за мной идет целая толпа бывших Алексеев Ивановичей, и все они знают то, что знаю я: формула не работает. Никакая формула не работает. Но завтра он придет. И сядет за стол. И будет играть по моей системе. И проиграет.

И я буду смотреть.

Потому что в этом — в этом наблюдении за собственным прошлым, проигрывающим чужие деньги, — есть что-то, что заменяет мне игру. Суррогат. Метадон для рулеточного наркомана.

Я вернулся в пансион. Открыл тетрадку. Записал сегодняшние номера.

Фрау Шмидт принесла ужин. Я не ел.

За окном Рулетенбург мерцал электрическими огнями, и в каждом огне крутилось маленькое невидимое колесо.