Рулетенбург: последний дневник Алексея Ивановича
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Игрок (The Gambler)» автора Федор Достоевский (Fyodor Dostoevsky). Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Я стоял да глядел, молча и внимательно; я проиграл тогда все, до последнего. Подхожу к столу и начинаю ставить на zero: я вынул из кармана пять фридрихсдоров (около десяти полуимпериалов) — поставил: мне тотчас крикнули: «zero!» — и я получил с одного разу тридцать пять фридрихсдоров. Что-то во мне загорелось, что-то пронзило мне руку — и я поставил на красную — и опять выиграл. Тут я заметил, что перестал думать. Тело мое играло за меня.
Продолжение
Часть первая. Возвращение
Мне сорок три года, и я снова в Рулетенбурге.
Город не изменился. То есть изменился, конечно — появились новые фонари, электрические, безжизненно-белые, от которых лица прохожих кажутся лицами утопленников. Появился телеграф. Появилась новая гостиница на Банхофштрассе, четыре этажа, с лифтом. Но суть — суть осталась. Рулетенбург по-прежнему пахнет деньгами и отчаянием, и эти два запаха неразличимы.
Я приехал третьего дня. Снял комнату — не в «Гранд-отеле», боже упаси, там меня помнят, — а в пансионе фрау Шмидт, на третьем этаже, с видом на аптеку. Комната маленькая, чистая, пахнет лавандой и немецкой добродетелью. Я плачу двенадцать талеров в неделю. У меня их осталось девяносто.
Нет. Я не играть приехал.
Это нужно записать крупно и подчеркнуть, потому что иначе я сам себе не поверю через неделю. Я. Не. Играть. Приехал.
Я приехал наблюдать.
***
Десять лет. Десять лет я не подходил к столу. Десять лет я жил — если это можно назвать жизнью — в маленьких городах, давал уроки французского и русского, переводил деловую корреспонденцию, один раз даже служил гувернером у голландского коммерсанта, у которого дети были умнее отца, что, впрочем, было несложно.
Десять лет я не ставил ни копейки.
Но я думал. Каждый день, каждый вечер, засыпая на узких кроватях чужих городов, я думал о рулетке. Не как игрок — как математик. Или, вернее, как бывший игрок, ставший математиком по необходимости, потому что иначе сойдешь с ума.
И я нашел.
Не систему — нет, системы это шарлатанство, я знаю это лучше всех. Я нашел — принцип. Закономерность. Не в колесе — колесо случайно, колесо честно. Закономерность — в людях. В том, как они ставят. В том, как они проигрывают. В том, как казино устроено не против математики, а против человеческой природы.
Вот в чем фокус, и вот почему я здесь: чтобы проверить.
***
Часть вторая. Тетрадка
Я сижу в зале каждый день с двух часов пополудни до десяти вечера. У меня тетрадка в кожаном переплете и карандаш. Я записываю.
Что я записываю? Все.
Цвет выпавшего номера. Сумму ставок. Но главное — лица. Я записываю лица.
Вот, например, сегодняшние:
Немец, лет шестидесяти, с бакенбардами. Играет методично, по системе Лабушера. Удваивает после проигрыша, обнуляет после выигрыша. Лицо неподвижное, каменное. Проиграл за три часа шестьсот франков. Встал, поклонился крупье, вышел. Завтра придет снова. Послезавтра — снова. Немцы не умеют проигрывать правильно: они проигрывают по расписанию.
Француженка, молодая, с вуалью. Ставит на rouge и impair. Всегда одну и ту же сумму — пять франков. Не волнуется. Выигрывает — улыбается. Проигрывает — улыбается. Она пришла не за деньгами. Она пришла за ощущением. Через месяц она проиграет приданое.
Англичанин. О, англичане — отдельная порода. Этот — высокий, худой, с моноклем. Ставит на дюжины, чередуя первую и третью. Когда выигрывает — записывает в блокнот. Когда проигрывает — тоже записывает. Ему кажется, что он исследователь. Он — добыча.
И — русский.
***
Часть третья. Двойник
Он появился на пятый день.
Я узнал его мгновенно — не его самого, а тип. Молодой, лет двадцати пяти, взъерошенный, в сюртуке не по размеру, с горящими глазами и руками, которые не знают, куда себя деть. Он вошел в зал и остановился на пороге, и я увидел, как его лицо изменилось — как свет упал на него изнутри, как зрачки расширились.
Так входят в храм. Или в ад.
Он стоял минуты две. Потом подошел к столу — не к тому, за которым играют серьезные люди, а к пятифранковому, для начинающих. Достал из кармана горсть монет — я насчитал на глаз франков тридцать, может, сорок. Месячное жалованье учителя.
Поставил на zero.
Я чуть не рассмеялся. Zero! С первой ставки! Это было так узнаваемо, так мучительно знакомо, что у меня защемило в груди. Я ведь тоже — тогда, двадцать лет назад — я тоже начал с zero. Потому что zero — это обещание. Тридцать шесть к одному.
Он проиграл, разумеется.
Поставил еще. Проиграл. Еще. Проиграл. Еще. Через двадцать минут у него осталось пять франков. Он держал монету в кулаке, и я видел, как побелели костяшки. Потом разжал пальцы. Поставил на rouge.
Rouge выпал.
И вот тут — вот тут случилось то, ради чего я и приехал. Я увидел это на его лице. Не радость — нет. Убеждение. Мгновенное, абсолютное, неопровержимое убеждение в том, что мир устроен справедливо, что вселенная с ним заодно, что он — особенный, что ему — можно.
Я знаю это лицо. Я двадцать лет носил его на себе.
Он удвоил. Выиграл. Удвоил. Выиграл. Удвоил. Проиграл все.
Вышел из зала на подгибающихся ногах. Я — за ним.
***
Часть четвертая. Предложение
Я нашел его на скамейке в парке у курзала. Он сидел, уставившись на свои ботинки. Ботинки были стоптанные. Я сел рядом.
— Вы русский, — сказал я. Не спросил — сказал.
Он посмотрел на меня. Глаза красные.
— Алексей Иванович, — представился я. — Бывший игрок. Нынешний — наблюдатель.
Он ничего не ответил. Я продолжил.
— У меня есть для вас предложение. Я дам вам деньги. Пятьсот франков. Вы сядете за стол и будете играть. Но не так, как сегодня. Вы будете играть по моей системе. Выигрыш — пополам.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом — как на спасителя. Потом — снова как на сумасшедшего. Три выражения за две секунды.
— Почему не играете сами? — спросил он.
И вот это был правильный вопрос. Единственный правильный вопрос, который можно задать человеку, предлагающему беспроигрышную систему.
— Потому что я не могу, — ответил я честно. — Если я сяду за стол, я забуду все. Систему, математику, принцип. Я стану тем, кем был. Животным. Я знаю формулу, но я не могу ее применить. Как хирург с трясущимися руками.
Он молчал.
— Подумайте до завтра, — сказал я и ушел.
Я шел по Банхофштрассе мимо электрических фонарей, и тени мои множились и расходились веером, и каждая тень шла в свою сторону, и мне казалось, что за мной идет целая толпа бывших Алексеев Ивановичей, и все они знают то, что знаю я: формула не работает. Никакая формула не работает. Но завтра он придет. И сядет за стол. И будет играть по моей системе. И проиграет.
И я буду смотреть.
Потому что в этом — в этом наблюдении за собственным прошлым, проигрывающим чужие деньги, — есть что-то, что заменяет мне игру. Суррогат. Метадон для рулеточного наркомана.
Я вернулся в пансион. Открыл тетрадку. Записал сегодняшние номера.
Фрау Шмидт принесла ужин. Я не ел.
За окном Рулетенбург мерцал электрическими огнями, и в каждом огне крутилось маленькое невидимое колесо.
Загрузка комментариев...