Последний гульден: неизвестные страницы «Игрока»
Творческое продолжение классики
Это художественная фантазия на тему произведения «Игрок» автора Фёдор Михайлович Достоевский. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?
Оригинальный отрывок
Вот уже полтора года, как я не заглядывал в эти записки, и теперь только, в тоске и в горе, для развлечения вздумал перечитать их. Я остановился тогда на том, как я собирался ехать в Гомбург. Боже! С каким, сравнительно говоря, лёгким сердцем я написал тогда эти последние строчки! Не то чтоб с лёгким сердцем, а с какою самоуверенностью, с какими непоколебимыми надеждами! Сомневался ли я хоть сколько-нибудь в себе?
Продолжение
Прошло два года с тех пор, как я покинул Рулетенбург. Два года! Иной скажет — срок немалый. Но что такое два года для человека, который потерял чувство времени ещё в ту минуту, когда крупье произнёс своё «rien ne va plus» — и всё закружилось?
Я жил в Гамбурге. Почему именно в Гамбурге? Потому что здесь были игорные дома. Вот и вся причина. Мне стыдно это писать. Но я давно уже перестал стыдиться — стыд требует некоторого самоуважения, а самоуважения у меня не осталось.
Мистер Астлей, добрый мой англичанин, выслал мне денег — шестьсот фунтов — с просьбой «начать новую жизнь». Новую жизнь! Как будто можно начать новую жизнь, не покончив со старой. А старая моя жизнь вцепилась в меня, как вцепляется азарт, — мёртвой хваткой, не отпуская ни на секунду.
Первые три месяца я действительно пытался. Снял комнату на тихой улице. Купил приличный костюм. Даже нашёл место — переводчиком при одной торговой конторе, которая вела дела с Россией. Работа была убийственно скучная, но платили регулярно, и я говорил себе каждое утро, застёгивая жилет: «Вот, Алексей Иванович, вот она, нормальная человеческая жизнь. Живи». Но каждый вечер, возвращаясь домой, я проходил мимо игорного заведения на Юнгфернштиг. Я не заходил. Нет! Я только проходил мимо. Но я проходил мимо каждый божий вечер, и с каждым разом шаги мои делались медленнее.
Потом я стал останавливаться. Просто стоял на тротуаре и смотрел на двери. Смешно, не правда ли? Взрослый человек стоит посреди улицы и смотрит на двери, как голодная собака на витрину мясной лавки. Но для меня в этом не было ничего смешного. Для меня это было — как для утопающего глядеть на воду: и тянет, и страшно, и знаешь, что погибнешь.
На четвёртый месяц я зашёл. «Только посмотреть», — сказал я себе. Как будто можно зайти в игорный дом «только посмотреть»! С таким же успехом голодный может зайти на кухню «только понюхать». Смешно. Жалко.
Я поставил десять талеров на красное. Красное выпало. Потом ещё десять — опять красное. Я стоял у стола, и внутри меня что-то ликовало — не разум, нет, какая-то тёмная, подвальная часть моего существа, которая всё это время терпеливо ждала своего часа. Она знала, что я вернусь. Она всегда это знала.
К концу вечера у меня было четыреста талеров. Я вышел на улицу пьяный — не от вина, от чего-то другого, для чего нет названия в нормальном человеческом языке. Это было чувство абсолютного, безграничного могущества. Я мог всё. Я мог выиграть миллион.
На следующий вечер я проиграл всё. Вообще всё — и вчерашний выигрыш, и месячное жалованье, и те деньги, что откладывал на квартиру. Всё до последнего пфеннига.
И вот что поразительно: мне стало легче. Проиграв, я испытал нечто вроде облегчения. Потому что, пока у меня были деньги, я мучился выбором — играть или не играть. А теперь выбора не стало. Нет денег — нет мучений. Логика безумца? Вы совершенно правы.
Я потерял место при конторе — просто перестал ходить, не мог сосредоточиться на этих проклятых коммерческих письмах. Написал мистеру Астлею жалкое, унизительное письмо. Он ответил сухо, но выслал ещё двести фунтов. «В последний раз», — написал он. И я знал, что он не лжёт. Астлей никогда не лгал — в этом его и проклятие, и величие.
На эти деньги я прожил два месяца. Нет, вру — полтора. Потому что часть проиграл почти сразу. Но часть удержал. Я выработал систему. О, системы! Каждый игрок верит в свою систему, как верующий верит в молитву, — с тою лишь разницей, что молитва иногда помогает. Моя система была элементарно проста: ставить только на чётные и удваивать после каждого проигрыша. Математически — железная логика. Практически — чепуха.
Впрочем, я хочу рассказать о другом. О Полине. Вернее, о том, что сделалось с моим чувством к Полине после двух лет разлуки.
Я думал о ней каждый день. Это не преувеличение и не фигура речи — буквально каждый день. Но характер моих мыслей изменился. Раньше я любил её — безумно, рабски, с тем исступлением, которое делает человека одновременно великим и жалким. Теперь я думал о ней так, как думают об отечестве, из которого уехали навсегда: с тоской, но без надежды возвратиться.
Иногда мне казалось — и эта мысль пугала меня больше всех прочих, — что любовь моя к Полине и страсть к рулетке суть одно и то же. Одна болезнь, только с разными симптомами. И там и тут — жажда невозможного. Готовность поставить всё на одну карту. И то головокружительное падение в пустоту, когда вдруг понимаешь: проиграл.
Однажды в апреле — стоял уже тёплый весенний вечер, каштаны цвели, и город казался почти красивым — я встретил на набережной человека, чьё лицо показалось мне знакомым. Он был одет хорошо, но старомодно, и шёл медленно, заложив руки за спину, с видом человека, которому решительно некуда торопиться. Это был Де-Грие. Или не Де-Грие? Лицо похоже, но черты грубее, и выражение другое — не надменное, а усталое.
Он тоже посмотрел на меня. Не узнал. Или сделал вид. С французами никогда нельзя разобрать.
Я не окликнул его. Зачем? Он обманывал бабушку, я любил Полину, мы оба хотели денег — каждый по-своему. Теперь всё это стало неважным, мелким, далёким, как город, видимый с высокой горы: дома, улицы, люди — всё сливается в одно серое пятно.
Я пошёл домой. По дороге не зашёл в игорный дом. В тот вечер — не зашёл. Лёг спать с тем странным чувством покоя, которое наступает иногда без всякой причины, просто потому, что человек устал бороться с самим собой и на один вечер заключил перемирие.
Завтра, конечно, всё начнётся сначала. Я это знаю наверное. Но это — завтра.
Загрузка комментариев...