Тот, кто возвращается

Мертвые не пахнут страхом. Это единственное, за что я их люблю.

Двадцать шесть лет я санитар в морге при судмедэкспертизе. Ростов-на-Дону, если кому интересно; сам я с Западного, каждое утро топаю мимо рынка, где бабки торгуют семечками и абрикосовой пастилой, сворачиваю к Дону, а там уж рукой подать. Люблю этот город осенью. Большая Садовая шуршит листвой, платаны роняют кору, с реки тянет туманом и мазутом с барж. Красиво. Тихо. Тише, чем у меня на работе, потому что у меня-то как раз всегда тихо.

Работа моя простая: принять, обмыть, оформить, положить в холод. За столько лет притерпелся ко всему. Могу за обедом жевать бутерброд с килькой и рассказывать напарнику, как сегодня доставали утопленника из Дона, — и не подавиться. Профессия. Она въедается глубже формалина.

Осень тогда выдалась гнилая. И покойники пошли — один к одному, будто по разнарядке.

Молодые женщины. Подростки. Находили их в лесополосах — знаете, эти длинные посадки вдоль железки, где электричка идет на Шахты, на Новошахтинск, и по краям черной стеной стоят акации. В посадке человека можно неделю искать. А то и не найти.

Я не следователь. Мое дело — тело. Но глаз наметан. И я стал замечать: у всех у них — одно и то же с глазами. Не буду про это. Скажу так: тот, кто их находил в посадке, что-то знал про глаза. Что-то свое, страшное, из головы, набитой дрянью.

По коридору у нас крутилось радио, вечно на одной волне. ДДТ пел, помню, всю ту осень:

«Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами».

Плачущее небо под ногами. Я потом эти посадки только так и видел.

А еще стал ходить человек.

Обычный. До того обычный, что не за что зацепиться. В очках, в плащике, с портфелем — учитель да и только, из тех, кого забываешь, едва отвернулся. Приходил будто бы на опознания. Стоял у стекла, смотрел. Вежливый, тихий. «Простите, а эту когда нашли? А далеко от станции? А что при ней было?» Следователи его гоняли, а он все возвращался.

И глядел не на лица покойных.

Глядел, как они лежат. С интересом. С таким... хозяйским интересом. Как я гляжу на хорошо оформленную работу.

Я сказал следаку. Тот отмахнулся: свидетель, мол, родственник, мало ли. А у меня под ребрами поселился холодок — и не уходил.

В ту ночь я дежурил один. Ноябрь, за окном черным-черно, платаны скребут по стеклу. Радио доиграло и зашипело. Я разбирал бумаги в приемной, когда в коридоре, там, где холодильные камеры, что-то тихо стукнуло.

Свет там был выключен. Я точно помню, что выключен.

— Есть кто? — говорю.

Тишина. И потом — вежливое, из темноты:

— Извините. Дверь была открыта.

Он стоял в проеме, между мной и выходом. Очки, плащик, портфель. Улыбался — доброй, учительской улыбкой.

— Я на минутку, — сказал он ласково. — Хотел еще разок посмотреть на ту, что вчера привезли. Из посадки. Хорошо... хорошо сохранилась.

Портфель он поставил на пол. Аккуратно. И щелкнул замком — не портфеля, нет. За спиной у него была дверь на улицу, а он ее тихонько прикрыл. И повернул шпингалет.

Радио вдруг снова захрипело и выдало, сквозь помехи:

«...плачущее небо под ногами...»

Я стоял среди своих мертвых, которые пахнут чем угодно, только не страхом. И впервые за двадцать шесть лет понял, как этот запах пахнет. Мой собственный.

Он сделал шаг. И спросил — все так же вежливо, поправляя очки:

— А вас как зовут? Мы ведь еще не знакомы.