Утро после футляра, или Человек с зонтиком в чехле

Иван Иваныч не спал.

Трубка погасла давно, а он все сидел у дверей сарая и глядел, как из-за Мироносицкой выползает мутный, нездоровый рассвет. Холод забирался под пиджак, но в тепло, где храпел Буркин и пахло сеном да сытой, спокойной жизнью, идти не хотелось.

«Нельзя так, — думал он. — Нельзя же в самом деле». А как надо — не знал. И оттого злился на себя, на Буркина, на всю эту тихую, обложенную ватой округу, где все было прилично, все в меру, все как у людей — и от этого приличия хотелось выть.

По дороге, той самой, что вела от станции к селу, кто-то шел.

Шел странно. Не то чтобы крался — а как-то бочком, вжав голову в плечи, будто нес на себе не сюртук, а весь свод небесный и боялся, как бы он не протек. В руке у прохожего был зонт. В чехле. При том, что дождем и не пахло, а над лугами вставало сухое, обещавшее жару утро.

Иван Иваныч привстал.

Человек приблизился. Молодой еще, лет тридцати, в темных очках, хотя солнце едва проклюнулось; в калошах — по сухой-то дороге; воротник поднят до самых ушей. И лицо — бледное, аккуратное, испуганное лицо, какое бывает у людей, всю жизнь ожидающих выговора неизвестно за что.

— Далеко ли путь держите? — спросил Иван Иваныч, скорее чтобы услышать живой голос, чем из любопытства.

Прохожий вздрогнул так, словно его окликнули из-под земли.

— Я? Мм... как бы это... на службу-с. Учителем определен. В здешнюю гимназию. Словесность. — Он приподнял шляпу — тоже в каком-то чехольчике, черт бы его драл, из клеенки, — и торопливо прибавил: — Только вы, пожалуйста, не подумайте чего. Я человек тихий. Я никого не трогаю. Как бы чего не вышло.

Вот оно.

Ивану Иванычу сделалось холодно — не от росы. В груди дернулось что-то, будто рыба на крючке рванулась вглубь. Он смотрел на молодого человека и видел сквозь него — как сквозь мутное стекло — покойного Беликова. Того самого. В галошах, с зонтиком, с вечным своим «как бы чего не вышло», под тяжестью которого пятнадцать лет ходил, согнувшись, целый город, и все учителя, и сам директор, и попадьи, боявшиеся при Беликове громко смеяться и служить в постные дни скоромное.

Беликова закопали. А фраза его — вот она. Идет по дороге. В новых калошах.

— Погодите-ка, — сказал Иван Иваныч и сам не узнал своего голоса, сиплого, злого. — А зачем зонт-то в чехле? Дождя нет.

— Так ведь... — Молодой человек заморгал. — Может пойти-с. Все может быть. Оно, знаете, надежнее, когда предмет в футляре. И зонт цел, и рука занята, и... и как-то спокойнее на душе. Голо ведь как-то, когда ничего не держишь. Страшно.

— Страшно, — повторил Иван Иваныч.

И вдруг вся его бессонная ночь, вся эта душная тоска, что копилась в нем с вечера, поднялась к горлу и хлынула.

— А вы знаете, молодой человек, что это такое — то, что вы несете? Это не зонт. Это гроб-с. Маленький, аккуратненький гробик, и вы сами в него залезаете каждое утро — с калошами, с очками, с воротником вашим до макушки. И запираетесь. И думаете: тут меня жизнь не достанет. А жизнь-то, милостивый государь, вас достанет непременно — да только уже дохлого. Похоронят вас, и на могилке напишут: «Тут лежит человек, который так боялся, как бы чего не вышло, что с ним ничего и не вышло. Вовсе. Никогда».

Молодой человек попятился.

Тишина. Полная, ватная, деревенская тишина, в которой слышно было, как где-то за плетнем просыпается, зевая, петух, да как капает роса с застрехи. Учитель словесности стоял посреди дороги, прижимая к груди зонт в чехле, как ребенка, и глядел на Ивана Иваныча с ужасом и — странное дело — с обидой. С той обидой, с какой смотрит человек, у которого отнимают единственную дорогую вещь.

— Вы, верно, вольнодумец, — прошептал он наконец. — Я про вас, знаете, кому следует... Впрочем, нет. Я никуда. Я лучше пойду. Мне и слушать вас не полагается.

И, повернувшись, засеменил по дороге прочь — бочком, вжав голову, все быстрее, будто спасаясь от чумы. Чехол на зонте болтался. Калоши шлепали по сухой пыли.

Иван Иваныч смотрел ему вслед, пока фигура не растаяла в белесой утренней хмари, и долго еще не мог унять дрожь в руках.

— А ведь их не одиннадцать, — сказал он вслух, ни к кому. — Их тысячи. Целая держава. И все — в футлярах.

Из сарая, потягиваясь и почесывая грудь, вышел Буркин. Заспанный, добродушный, довольный жизнью, как хорошо выспавшийся кот.

— Вы все сидите? — удивился он. — Экий вы, право. Чаю бы. С кем это вы тут разговаривали?

Иван Иваныч поднял на него усталые глаза.

— Да так. Новый Беликов приезжал. Словесность будет преподавать. — Он помолчал. — Знаете что, Буркин? А не пора ли и нам с вами вылезти из футляра? Пока не поздно. Пока и над нами еще не капает.

Буркин зевнул.

— Это вы из другой оперы, Иван Иваныч. Пойдемте-ка лучше чаю попьем. Утро-то какое славное.

И они пошли к дому.

А зонт в чехле уже сворачивал у гимназических ворот.