Заявка для Веры

Ночью на «Радио Кострома» слушателей — горсть. Дальнобойщики на трассе М-8, дежурные по котельным, бабки, у которых давление и телевизор не берет. Я это знаю точно, потому что цифры на пульте не врут: с двух до пяти линия молчит, как рыба. Люди спят. Города спят. А я, Гриша, сижу в стеклянной коробке на четвертом этаже дома печати и кручу винил, потому что начальство считает: винил — это «атмосфера», а я считаю, что просто цифровой архив у нас так и не оцифровали.

Ночной эфир — это когда ты один. По-настоящему один. Внизу — вахтер дядя Слава, но он спит. Вокруг — пустые кабинеты, гулкий коридор, лампа дневного света, которая тикает, когда собирается моргнуть.

Заявки читаю по телефону. Кто дозвонился — того и в эфир. «Поздравляю Люсю с юбилеем», «Передайте привет водителям на Ярославку», ну и вечное «поставьте что-нибудь для души». Обычная ночная тоска, разлитая по проводам.

Она позвонила впервые в апреле.

Я запомнил, потому что часы на пульте показывали три ноль-ноль — ровно, секунда в секунду, редкая штука. Голос женский. Не старый, не молодой — такой, знаете, ровный, будто человек долго репетировал одну фразу, чтобы сказать ее без дрожи.

— Поставьте, пожалуйста, для Веры. Она поймет.

— А что поставить-то? — спрашиваю. — Название есть?

Гудки. Положила.

Ну я и поставил, что под руку легло, — старую эстраду, «Городок» какой-то. Для Веры так для Веры.

На следующую ночь — ровно в три — снова она.

— Для Веры. Она поймет.

И так каждую ночь. Апрель, май. Всегда в три ноль-ноль, всегда одна фраза, всегда — гудки, стоит мне открыть рот. Я привык. Даже ждать стал. В два пятьдесят пять ловил себя на том, что смотрю на телефон, как на будильник, который вот-вот.

Сначала я думал — влюбленная. Поссорилась с подругой, мирится через эфир, романтика. Потом — что старушка, у которой в голове что-то сдвинулось, ходит по кругу одной мыслью. Объяснений хватало. Их всегда хватает, если не всматриваться.

В июне я решил всмотреться.

У нас на пульте есть определитель — старый, но номер входящего показывает. Я его раньше не глядел, зачем. А тут в три ноль-ноль загорелось: звонок. Я взял трубку левой рукой, а правой переписал восемь цифр на клочок бумаги. Городской номер, наш, костромской.

— Для Веры. Она поймет.

— Погодите! — говорю. — Как вас зовут хоть?

Гудки.

Утром, сдав смену, я пошел не домой, а в справочную. Есть у нас еще такая, при телефонном узле, работает старуха Зинаида Павловна, которую я знаю сто лет — она мамина подруга была. Дал ей номер: пробей, говорю, чей.

Она повозилась в своих карточках, в компьютере, потом посмотрела на меня поверх очков — долго.

— Гриш. Этот номер отключен. Восемь лет как. Абонент выбыл, квартиру расселили под снос, дом на Никитской, его в две тысячи шестнадцатом сломали. С этого номера звонить неоткуда. Там пустырь.

Я засмеялся. Честно — засмеялся, потому что тело раньше головы понимает, когда надо защититься смехом. Ошибка, говорю, база старая, номер кому-то передали. Она пожала плечами: может, и передали. Но по ее лицу было видно — не передали.

Я бы забыл. Заставил бы себя. Но Зинаида Павловна, убирая карточку, сказала вполголоса, будто себе:

— Странно. Тут на этот номер и абонент записан. Костина Вера Николаевна.

В коробке под ребрами у меня что-то оборвалось и полетело вниз, долго-долго.

Вера Николаевна. Моя мать. Она умерла в две тысячи шестнадцатом, в той самой квартире на Никитской, зимой, за полгода до сноса. Я тогда работал в ночь. Она позвонила мне на радио — в три ноль-ноль, я потом по распечатке смотрел, — а я был в эфире, читал чужую заявку, и не взял. Отбил вызов. Думал: перезвоню в перерыв. В перерыв уже не ответили.

Я так и не узнал, что она хотела сказать.

В ту же ночь я пришел на смену раньше. Сидел, смотрел на часы. Два пятьдесят. Пятьдесят пять. Пятьдесят девять.

Три ноль-ноль. Молчание.

Телефон не зазвонил. Ни в ту ночь, ни в следующую. Никогда больше.

Объяснили мне потом все, как положено. Инженер с узла — что определитель барахлит, ловит старые пакеты из сети, «фантомные номера», бывает. Психолог, к которому меня отправили после того, как я на смене расплакался, — что это горе, невыговоренное, вот и приснилось наяву. Даже дядя Слава-вахтер — тот сказал проще: «Заработался, парень, иди отсыпайся». Объяснение есть на все. Я держусь за них, как за поручень в трясущемся вагоне.

Кроме одного.

В ту последнюю ночь, когда я ждал звонка и не дождался, я от нечего делать поднял старую заявку — ту самую фразу, что она повторяла: «Для Веры. Она поймет». И вдруг понял, что все это время слышал ее неправильно. Не «для Веры».

От Веры.

От Веры Николаевны. Той ночью, в три ноль-ноль, восемь лет подряд, она звонила не для того, чтобы я ей поставил песню. Она ставила ее мне. Одну и ту же — я поднял эфирные листы, каждый раз в ту минуту в эфире стояла одна вещь, я ее включал не глядя, на автомате. «Позвони мне, позвони».

Я не звонил.

Теперь звоню. Каждую ночь набираю тот отключенный номер. Восемь цифр. Слушаю длинные гудки в пустоту, туда, где пустырь и снег.

Иногда, на пятом или шестом гудке, мне кажется, что трубку вот-вот снимут.