Лента контента

Эфир начинался в полночь.

Артём натягивал наушники. Проверял уровни. Глоток кофе — холодного, противного — из картонного стаканчика. За стеклом студии пустой коридор радиостанции, город Саратов, население каждый год меньше. Радио слушают всё меньше. Ночной эфир — тем более. Но программу «Голоса до рассвета» почему-то не закрывали.

Может, потому что звонили.

Одинокие. Бессонные. Потерянные — те, кому в три часа ночи звонить некому, звонили Артёму. Советов не давал. Утешал? Нет. Просто слушал. Иногда ставил песню. Иногда говорил три слова: «Я вас слышу». Хватало.

За два года узнал своих постоянных. Николай Петрович — вдовец, не спит после инсульта. Марина медсестра, звонит после смен, когда домой в пустую квартиру ехать не хочется. Олег — дальнобойщик, звонит с трассы, чтоб не заснуть за рулём. Тамара Ивановна, пенсионерка, одна в трёхкомнатной квартире, где раньше жила семья. Звонили каждую неделю. Их голоса знал лучше, чем голоса собственных родителей. Странно, правда?

Она позвонила впервые в октябре.

Голос — низкий, какой-то бархатный, с хрипотцой. Ни молодой, ни старый. И почему-то слушаешь его, и сами собой закрываются глаза.

— Добрый вечер. Я слушаю вашу программу каждую ночь. Можно передать привет?

— Конечно, — сказал Артём. Стандартная просьба, как всегда. — Кому?

— Николаю Петровичу. Он всегда звонит первым. Передайте, что я его помню.

Передал. Николай Петрович через полчаса позвонил, посмеялся — «поклонница, ну вот». Эфир закончился как обычно.

Николай Петрович больше не позвонил.

Ни в среду. Ни в пятницу. Ни через неделю. Артём не волновался — мало ли, в больнице, у родни. Одинокие люди иногда, вот, перестают быть одинокими. Ненадолго, конечно.

Она позвонила снова через две недели.

— Передайте привет Марине. Скажите, чтоб больше не ездила в пустую квартиру.

Голос тот же. Бархат, хрипотца, и что-то в нём было, чего не описать. Передал. Марина в ту ночь не позвонила. Не позвонила и в следующую. Месяц прошёл.

Он стал проверять.

Николай Петрович — телефон не работает. Марина — то же самое. Нашёл номера в журнале звонков и попробовал позвонить днём. Длинные гудки. Никто не ответил.

В ноябре она попросила передать привет Олегу.

Артём почувствовал, как в спине дёрнулось. Холод, но не совсем холод. Узнавание. Как будто... давно уже знал, что так будет. Просто думать об этом не хотел.

— Кто вы? — спросил он. За два года это первый вопрос.

— Я слушательница, — ответила она. — Мне нравится ваша программа. Вы даёте людям то, что им нужно.

— Что именно?

— Последний голос.

Она повесила трубку. Артём остался сидеть. Наушники на шее. Руки на пульте. За окном — парковка, его «Калина» и белый пикап, которого раньше не видел. На сиденье что-то стоит. Банка. Литровая, стеклянная. Что-то тёмное внутри.

Он включил ДДТ. «Что такое осень». Слушал, как Шевчук поёт про плачущее небо, а сам смотрел на пикап и думал.

Олег позвонил в ту ночь. Артём схватил трубку.

— Олег? Ты где?

— На трассе, как обычно. Что случилось, Артём? Голос у тебя странный.

— Олег. Было, чтобы кто-то звонил? Женщина? С таким голосом, знаешь...

Тишина. Шум мотора. Потом:

— Да. Вчера. Сказала, что слышала меня в эфире. Пригласила в гости, представляешь? Я еду к ней прямо сейчас. Ферма какая-то под Энгельсом. Одинокая, говорит. Ну, я тоже одинокий. Может, чего и выйдет.

Артём сжал трубку.

— Олег, не езжайте.

— Чего?

— Не езжайте туда. Пожалуйста.

Смех. Хриплый, добрый, какой-то уставший.

— Артём, ты чего? Ревнуешь? Нормальная баба, голос приятный. Я тридцать лет один, дай хоть раз...

— Николай Петрович пропал. Марина — пропала. Все, кому она передавала привет. Олег, серьёзно.

Тишина. Долгая. Мотор гудел.

— Откуда ты знаешь, что это та же женщина?

Артём не знал. Голос? Это что, улика? Совпадение... два человека перестали звонить. На радио люди же перестают каждый день.

— Просто не езжайте, — повторил он.

Олег помолчал.

— Навигатор показывает ещё двадцать минут. Ладно, подумаю.

Связь оборвалась.

Артём набрал его номер. Вне зоны действия. Трасса. Мёртвые зоны. Нормально. Всё нормально.

Вышел на парковку. Пикапа нет. Только пятно на асфальте, где он стоял. Артём наклонился. Пахнет... вишней? Летней, сладкой вишней. В ноябре.

На проходной сидел охранник Валера. Артём спросил про пикап.

— Не видел никакого пикапа, — сказал Валера, не отрываясь от телефона. — С десяти сидю. Только твоя «Калина».

Вернулся в студию. До конца эфира два часа. Телефон молчит. Олег не звонит.

В три часа ночи зазвонил телефон. Артём посмотрел на определитель. Номер не определился.

Снял трубку.

— Артём, — сказал бархатный голос. — Спасибо за эфир. Вы делаете важную работу.

— Где Олег?

— Он больше не одинок.

— Что вы с ними делаете?

Смех. Тихий, не злой. Совсем не безумный. Просто... тёплый.

— Я их слушаю, Артём. Как и вы. Только вы слушаете по радио. А я — вблизи. Очень вблизи.

— Я позвоню в полицию.

— Звоните. Имени нет, адреса нет, доказательств нет. Люди перестали звонить на радио — это преступление?

Она была права. Артём знал это.

— Хотите, я передам привет? — спросила она.

— Нет.

— Тамаре Ивановне. В трёхкомнатной квартире она совсем одна.

Артём нажал отбой.

В студии до шести утра. Эфир давно закончился, но уйти не мог. Звонит Олегу — вне зоны. Звонит Тамаре — гудки. Один, два, три, четыре, пять, шесть.

На седьмом гудке она ответила.

— Алло? Артём? Что случилось, сыночек? — Тамара Ивановна звала его сыночком. Ей было семьдесят восемь.

— Тамара Ивановна. Дверь никому не открывайте. Никому.

— Ты что, пьян?

— Если звонит — женщина, красивый голос. С ней не разговаривайте. Не встречайтесь.

Молчание.

— Она уже звонила, — сказала Тамара Ивановна тихо. — Вчера. Такая приятная. Сказала, что из социальной службы. В субботу придёт, продукты принесёт.

Суббота — это завтра.

Артём встал. В окне — серый рассвет. Парковка пусто. Пикапа нет. Банки нет. Доказательств нет. Только голоса. Один за другим замолкают.

И её голос. Бархатный, тёплый. Вечный. Звучит и звучит и звучит.

Он набрал 112.

К двум ночи радиодом на набережной переставал быть зданием и становился коробкой со звуком. Днем в коридорах спорили редакторы, хлопали двери студий, кто-то всегда бежал к эфиру с бумажным стаканом кофе. После полуночи оставались только лампы аварийного света и ровный гул серверной, как далекий прибой за стеной.

Данил сидел в контрольной номер четыре и перегонял магнитные ленты в цифру. Работа была техническая и скучная: выставить уровень, убрать шум, подписать файл. Он даже любил это однообразие. На старых пленках не было сюрпризов, только чужие голоса и давно отзвучавшие паузы. В наушниках прошлое звучало безопасно.

Лента с выцветшей этикеткой лежала отдельно. На картоне читалось: Ночная сводка погоды, 1987, дубль 2. Данил поставил бобину, нажал старт, и в динамиках прошел обычный фон: шорох пленки, щелчок кнопки, женский голос диктора. На двадцатой секунде диктор замолк, а вместо архивного шума в запись вошел знакомый металлический скрип — дверь его контрольной, которую кто-то только что открыл.

Он резко снял наушники. В комнате было пусто. Дверь не двигалась. Скрип в динамиках продолжался еще секунду, затем тонкий мужской голос тихо сказал: не закрывай вторую лампу, тебе будет казаться, что так спокойнее. Данил обернулся на стену. Вторая лампа действительно была выключена им пять минут назад, чтобы не резало глаза.

Он перемотал назад и переслушал фрагмент. Слова остались. В логах канала записывалось, что сигнал пришел с несуществующего входа Corridor Mic B. Эту линию демонтировали еще до его рождения. На схеме она отмечалась серым, как нерабочая. Но индикатор на пульте мигал зеленым, будто кто-то говорил в живой микрофон в коридоре за дверью.

Данил решил проверить и вышел. Коридор был длинный, с акустическими панелями и матовым стеклом студий. Он сделал десять шагов, повернул за угол и снова оказался у двери контрольной номер четыре, хотя должен был выйти к лестнице. Он повторил еще раз, медленнее, считая повороты. Результат был тем же: тот же дверной доводчик, тот же ободранный плинтус, та же табличка с номером.

В наушниках, оставленных на столе, внезапно поднялся уровень. Через стекло Данил видел, как дергаются стрелки VU-метров. Он вернулся в комнату, надел наушники и услышал себя самого, будто с задержкой в несколько секунд: его дыхание, шорох рукава, стук пальцев по столу. Потом второй голос, спокойный, почти дикторский, начал читать то, что Данил собирался сделать дальше: сейчас ты поднимешь ручку громкости и скажешь, что это монтаж.

Он не сказал. Голос все равно продолжил, но уже тише: когда эфир пуст, дежурство принимает тот, кто остался в паузе. На ленте зашипело, как ветер в трубах. Из мертвой линии Corridor Mic B пришел едва слышный звук шагов, ровных, размеренных, будто кто-то шел по ковролину прямо к двери контрольной.

Данил выключил магнитофон, выдернул кабель, даже обесточил стойку. Шаги не исчезли. Они были уже не в динамиках, а в самой комнате, только слишком мягкие, чтобы понять направление. Он схватил телефон, отправил себе на почту последний экспорт и, не оглядываясь, побежал к аварийному выходу. В этот раз коридор наконец вывел его к лестнице.

Утром файл лежал во входящих. Длительность, которую он оставил, была 07:12. Когда Данил открыл запись дома, таймер показывал уже 09:43 и продолжал расти сам по себе, как будто в файл дописывался новый звук в реальном времени. На фоне шли тихие бытовые шумы его квартиры: чайник, скрип стула, шаги по кухне. Он сидел в комнате и не двигался.

Ровно в 01:01 ночи колонки включились сами. Сначала раздался щелчок студийной кнопки, потом знакомый голос без спешки произнес: эфир продолжается. Не выключай. Я почти у твоей двери. И в ту же секунду домофон в прихожей коротко пискнул, хотя никто не нажимал вызов.