Звонок в чужую дверь

Пианино врет честнее людей. Человек соврет — и не покраснеет, а инструмент, если фальшивит, стонет об этом на весь дом. Двадцать три года я слушаю эти стоны.

Слух у меня собачий. Не в обиду собакам — просто иначе не объяснишь. Захожу в квартиру, еще пальто не снял, а уже знаю: «ре» во второй октаве село на четверть тона, левый демпфер западает, и где-то в басах завелась дребезжащая струна. Люди думают, настройщик — это который «дзынь-дзынь» ключиком. Нет. Настройщик — это который слушает тишину между нотами. Там все и живет.

Зовут меня Аркадий Львович. Чай не пью — от чая руки ходят ходуном, а мне нужны спокойные пальцы. Ношу с собой термос с теплой водой и маленькую баночку меда, липового, с дачи покойной сестры. Ложку меда в воду — и порядок. Странная привычка. Ну и пусть странная.

Работаю поздно, потому что днем в домах ад: телевизоры, перфораторы, дети орут. А мне нужна церковная гулкая пустота. Клиенты привыкли. «Аркадий Львович придет после десяти» — это как расписание электрички, все знают.

В тот декабрь меня вызвали в старый дом на Госпитальном валу, в Лефортово. Знаете эти дома — потолки под четыре метра, лепнина в трещинах, лестница пахнет кошками и столетней пылью. Квартира стояла пустая: хозяева уехали, наследство, продают вместе с роялем. Меня попросили привести инструмент в порядок к показу. Ключ оставили под ковриком. Люблю такие заказы. Никто над душой.

«Бехштейн», старый, довоенный. Красавец, хоть и запущенный. Я снял пальто, поставил термос на табурет, откинул крышку. И утонул.

Вы не представляете, что это — остаться наедине с хорошим роялем в пустом доме зимой. За окном валит снег, фонарь качается, по стенам ходят синие тени. А ты сидишь и по одной струне возвращаешь мертвому телу голос. Я включил на телефоне негромко, как всегда, старое. «С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде». Наутилус. «И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей». Хорошая песня для пустой квартиры. Спокойная.

Первый звонок в дверь я почти не услышал. Молоточек как раз лег на струну, и звук растаял.

Второй — услышал.

Я замер. Пальцы над клавишами. В квартире, которую продают, где никто не живет, поздним вечером — кто?

— Кто там? — крикнул я, и голос вышел не мой, а какой-то чужой, тонкий.

— Газовая служба, — ответили из-за двери. Спокойно так, буднично. — Плановая проверка. Утечка по стояку, откройте.

Вот тут в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Потому что газовщиков сюда не вызывали. Потому что квартира пустая, и по стояку проверять некому. А еще — потому что в этом самом районе с ноября ходила беда. Об этом на лестнице шептались старухи, об этом писали в подъездных чатах. Некто представлялся то газовщиком, то из ЖЭКа, звонил вечерами в квартиры, где, как он высматривал заранее, оставались одни. Двоих уже увезли. Про третьего говорили только шепотом и крестились.

Милиция — простите, полиция — просила не открывать чужим. Никому. Ни за что.

— У меня все в порядке с газом, — сказал я в дверь. — Приходите завтра, с хозяевами.

Тишина. Долгая. Я слышал, как за дверью дышат. Спокойно, ровно, будто человек никуда не спешит. Будто у него вся ночь впереди.

— Так вы ж тут не живете, — сказал голос ласково. — Я смотрел. Свет один вечер горит, второй. Настройщик, что ли? Слышно вас со двора. Хорошо играете.

В горле у меня пересохло. Он стоял под окнами. Он слушал. Он ждал, пока я останусь один.

Я на цыпочках отошел от двери. Телефон — в кармане пальто, а пальто на вешалке у самой двери. Дурак. Старый дурак. Я стоял в трех метрах от него, только доски двери между нами, и не мог даже вызвать помощь.

Наутилус все пел из телефона на табурете: «Спокойно, Андрей, никакого секрета здесь нет».

— Открывать не хотите? — вздохнул голос. Без злобы. Устало, как сантехник в конце смены. — Ну и не надо. Я подожду. Я умею ждать, у меня работа такая.

Щелкнуло. Я узнал этот звук — так щелкает язычок замка в старых советских дверях, когда его пробуют снаружи ключом. Или отмычкой.

Я сделал единственное, что придумал. Сел за рояль. И заиграл — громко, во всю силу, так, чтобы весь двор, весь дом, все спящие старухи услышали: тут не спят, тут человек, тут живой. Гаммы, аккорды, что попало под руки, лишь бы громче.

За стеной кто-то забарабанил в ответ: «Уймись, ночь на дворе!» — и я едва не заплакал от этого злого голоса. Живой. Еще один живой.

Щелчок в двери прекратился.

Я играл, пока не заныли запястья. Играл, пока в окне не начало сереть. А потом набрался духу, схватил пальто, телефон, выскочил на лестницу.

На площадке было пусто. Только на подоконнике, на пыли, кто-то пальцем вывел одну ноту. Ту самую — «ре». Мою севшую «ре» из второй октавы.

Откуда он знал.

Квартиру ту я так и не дозвался достроить. Отказался, вернул задаток. А по ночам, когда сажусь к чужому роялю в пустом доме, все жду: сейчас, между двумя нотами, в гулкой этой тишине — звонок в дверь. И спокойный, будничный голос:

— Газовая служба. Откройте. Я подожду, у меня работа такая.