Записки профессора Преображенского: неопубликованная глава

Глава, которой не было

Филипп Филиппович Преображенский сидел в своём кабинете и крутил в пальцах сигару, не зажигая. Третью уже. Зина приносила чай дважды — он остывал. За окнами Пречистенки моросил дождь, мелкий, гадкий, из тех, что не столько мочат, сколько оскорбляют.

— Борменталь, — позвал он наконец.

Доктор появился мгновенно, словно стоял за дверью. Впрочем, он и стоял.

— Вы читали? — Преображенский кивнул на газету, развёрнутую на столе. Газета была измята, один угол оторван — след профессорского негодования.

Борменталь читал. Заметка в «Вечерней Москве», набранная петитом, между объявлением о пропавшей козе и расписанием лекций по ликвидации безграмотности: «Тов. П. П. Шариков назначен заведующим подотделом очистки Хамовнического района. На новой должности тов. Шариков обещал решительно бороться с бродячими элементами и антисанитарией».

— Метастазы, — произнёс Филипп Филиппович. Он произнёс это слово так, как хирург произносит диагноз, который уже не оставляет надежды. — Метастазы, дорогой мой доктор. Я вырезал опухоль, но она дала метастазы.

— Филипп Филиппович, но ведь мы... мы же его... — Борменталь понизил голос и сделал неопределённый жест рукой, — обратно.

— Обратно! — профессор вскочил и прошёлся по кабинету. Паркет скрипнул жалобно. — Обратно, Борменталь! Собаку — обратно, да. А Швондера? А Швондерова Швондера? Я вам скажу, что произошло. Произошло вот что.

Он остановился у окна и заговорил — не с Борменталем даже, а с дождём, с мокрой Пречистенкой, с Москвой.

— Я думал, что совершил ошибку — превратил собаку в человека. И ошибку свою исправил. Но ошибка была не в операции, нет. Ошибка была в предположении, что Шариков — единственный. Что его можно отменить. Понимаете?

Борменталь не понимал и честно молчал.

— Шариков — это не гипофиз Клима Чугункина, пересаженный в собачий череп, — продолжал Преображенский, и голос его звучал глухо. — Шариков — это... это...

Он не договорил. В коридоре послышалось шарканье, потом голос Дарьи Петровны, потом — стук в дверь, нетерпеливый, костяшками пальцев, тот самый стук.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял человек в кожаной куртке. Невысокий. Светловолосый. С бегающими глазами. Не Шариков — другой. Совершенно другой. И совершенно такой же.

— Профессор Преображенский? — спросил человек. — Мне сказали, вы тут по научной части главный. А я, значит, из Хамовнического подотдела. Меня товарищ Шариков прислал.

Филипп Филиппович медленно сел.

— Прислал, — повторил он.

— Ага. Велел передать: если вы, профессор, ещё каких учёных опытов желаете, так мы вам материал предоставим. Бродячих, значит, собак у нас — во! — человек провёл ладонью выше головы. — Девать некуда. А товарищ Шариков говорит: профессор, он умеет из собаки — человека. А нам как раз люди нужны. Кадры, значит.

Тишина. Часы на камине пробили. Борменталь стоял белый, как его халат.

— Кадры, — повторил Преображенский. Потом встал. — Зина! Мою шубу. И шляпу.

В Хамовниках пахло хлоркой, сырой штукатуркой и властью. Подотдел очистки располагался в бывшей кондитерской, витрина заколочена, но золотые буквы ещё проступали сквозь фанеру.

Шариков сидел за столом. Стол был большой, а Шариков маленький, и оттого казалось, что за столом сидит ребёнок, играющий во взрослого. Но глаза у ребёнка были нехорошие.

— Ба! Папаша!

— Я вам не папаша, — автоматически ответил Преображенский и тут же понял, что проиграл: в этом кабинете Шариков был главный, а он — проситель.

Шариков рассказывал. Собак сортировал: умных — налево, в «резерв». Глупых — направо, «по назначению».

— Какой резерв? — спросил Преображенский, уже зная ответ.

— Кадровый, — ответил Шариков. Улыбка была страшная — не потому что злая, а потому что искренняя. — Вы же доказали, профессор, что можно. Значит — нужно. Вот логика.

Логика. Его собственная логика, преломлённая через Клима Чугункина и Швондера. Силлогизм: из собаки можно сделать человека, людей не хватает, следовательно — нужно. Безупречно.

Преображенский вышел на улицу. Дождь кончился. Москва плыла за окнами — мокрая, грязная, новая.

— Борменталь, — сказал Преображенский, — знаете, чего я боюсь? Я боюсь, что он прав. Не в том, что нужно делать из собак людей. А в том, что это уже неважно. Потому что разницы...

Он замолчал.

Клим Чугункин был мёртв. Шарик был пёс. А Шариков — Шариков был жив и заведовал подотделом. И с этим ничего нельзя было сделать.