Жизнь и лотерейный билет

У Веры Николаевны был лотерейный билет. Билет был скромный, зелененький, с оторванным уголком, и купила она его на сдачу — так, от нечего делать, стоя в очереди за постным маслом. А масла, между прочим, в тот день так и не досталось.

Поначалу билет вел себя прилично. Лежал в комоде под чулками и молчал. Но всякая вещь, если ее однажды пустить в дом, начинает потихоньку заводить свои порядки. Билет завел их очень скоро.

Началось с малого. Ночью Вера Николаевна проснулась и подумала: а вдруг выиграет? Не то чтобы много. Ну, скажем, автомобиль. Или дачу. Дача, положим, лучше — на даче можно принимать. И вот она уже принимает. На террасе, в кисейном платье, разливает чай знакомым, и знакомые завидуют, а Софья Петровна, эта противная Софья Петровна, сидит с кислым лицом и говорит: «Как у вас мило», — а сама лопается от злости.

Вера Николаевна улыбнулась в темноте и заснула счастливая.

Наутро билет потребовал уважения.

Он лежал под чулками, но чулки теперь казались ему неподходящей компанией. Билет, можно сказать, был на пороге богатства, а его держат с бельем, как какую-нибудь квитанцию из прачечной. Вера Николаевна переложила его в шкатулку. Шкатулка была бархатная, для колец, но колец там все равно не водилось.

Дальше — больше.

Обладательнице возможной дачи неприлично ходить в старом. Это как-то не вязалось. Дама, ожидающая крупного выигрыша, обязана соответствовать. И Вера Николаевна купила шляпку. Шляпка была совершенно ей не по средствам, но ведь это временно — вот выиграет и рассчитается. Шляпка, в свою очередь, потребовала перчаток. Перчатки — туфель. Туфли посмотрели на пальто и сказали, что с таким пальто они на улицу не выйдут.

К концу месяца Вера Николаевна была разодета, как невеста, и должна была всем: молочнице, портнихе, соседке снизу и даже дворнику, который однажды одолжил ей рубль и теперь при встрече многозначительно кашлял.

Муж, Аркадий Львович, сперва ничего не замечал — он вообще ничего не замечал, кроме своих газет, — а потом заметил и ужаснулся.

— Верочка, — сказал он осторожно, — откуда шляпка?

— Это временно, — отвечала Верочка величественно. — Скоро все переменится.

— Что переменится?

— Все.

Аркадий Львович вздохнул и ушел в газеты. Спорить с женщиной, которая ждет дачу, все равно что спорить с погодой.

А билет между тем совсем распоясался. Он больше не желал лежать в шкатулке. Он желал, чтобы о нем говорили. И Вера Николаевна говорила. Она говорила о нем знакомым — небрежно, вскользь: «Ах, у меня, знаете, есть тут один билетик…» И знакомые начинали смотреть на нее по-другому. С почтением. С надеждой занять. Софья Петровна — та вообще перестала спать и уже трижды заходила «просто так», выпытывая номер.

Настал день розыгрыша.

Вера Николаевна с утра надела все лучшее — как в церковь. Руки у нее дрожали. Она раскрыла газету с таблицей, нашла свою серию, повела пальцем по столбику цифр…

Билет не выиграл.

Не выиграл ничего. Ни дачи, ни автомобиля, ни даже утюга — а утюг, между прочим, разыгрывался в утешительном.

Вера Николаевна села на стул. Посидела. Потом встала, сняла шляпку — ту самую, за которую еще не заплачено, — и посмотрела на нее так, будто видела впервые. Шляпка была глупая. Перчатки были глупые. И вся эта жизнь, выросшая из зелененькой бумажки с оторванным уголком, была невыносимо, до слез глупая.

Зелененький билет лежал на столе — маленький, никчемный, уже ничей.

Вера Николаевна взяла его двумя пальцами, поднесла к печке и бросила в огонь. Он вспыхнул весело, как будто только этого и ждал, свернулся, почернел и был таков.

А долги остались.

Потому что вещи уходят легко — они вспыхивают и гаснут, — а вот жизнь, которую они успели вокруг себя намотать, разматывать приходится долго. Годами. По рублю дворнику, по два — молочнице.

Софья Петровна, узнав обо всем, была совершенно счастлива. Она даже похорошела.