Лента контента

Инес Дельгадо приехала в Оахаку. Учиться у местных керамистов, слепить что-нибудь стоящее.

Барро негро — чёрная керамика, штат её кичится, в сувенирных лавках лежит рядом с фигурками Дон Кихота. Мастерскую на краю города нашла; возле кладбища, дешево сдавалась. Тихо. Важно было тихо. Глина — красная, жирная, в руках вязкая, послушная.

Первый месяц был как надо.

Лепила. Обжигала в печи (которая дымила, как чёрт, весь дом прокапчивала). На рынке туристам продавала фигурки животных, кружки с узорами, тарелки. Вполне нормально было.

Потом появились чужие.

Первую нашла на полке между своими работами. Грубая, как ребёнок сделал, причем маленький ребенок, едва державший карандаш. Человеческая фигура, пятнадцать сантиметров. Без лица. Без деталей. Силуэт — и всё.

Инес подумала, что забыла. Лепила же ночью; по ночам человек забывает всё. Сосредоточение, память, чувство времени — всё уходит. Может быть.

На следующий день их было три.

На подоконнике в ряд; все одинаковые, все без лиц, все развёрнуты в сторону её кровати (матрас в мастерской лежал, за ширмой из ткани).

Взяла одну, вертела. Рассматривала. Глина — не её. Другой сорт, темнее, грубче; на поверхности отпечатки пальцев — четкие, глубокие, видны отчетливо.

Сфотографировала. Показала знакомому полицейскому из Мехико (тот когда-то проводил расследование неподалеку, они встречались в кафе).

Он проверил, час ждала она, потом перезвонил.

"Таких отпечатков нет. Узор не соответствует ни одному человеку. Вообще ни одному в базе."

"Как это?"

"У этих пальцев — шесть линий. Вместо трёх стандартных типов узора. Такого не существует."

Выбросила фигурки в мусор (или в какой-то бак, не помнила). Вечером пошла на рынок, мескаль пила с продавщицей текстиля. Та рассказывала про День мертвых, про алтари, про цветы и подношения.

"А знаешь, — наклонилась та ближе, как секретом поделиться, — здесь раньше делали подношения не мертвым. А ему. Тому, кто стоит между."

"Между чем?"

"Между живыми и мертвыми. Между мирами, значит. Ему руки нужны. Лепить не может сам. Берёт чужие."

Инес смеялась. Мескаль — вот что смешит людей; от мескаля всё становится смешным, даже когда не должно быть.

Ночью в мастерской было шесть фигурок. Те, что выбросила, и три новые. Полукруг вокруг матраса.

Свет включила. Дверь — заперта. Окна — целые. Её глина на полу не тронута, лежит как лежала. Но рядом — комки другой. Темной. Влажной. Как только что разминали.

Не спала. До рассвета сидела и смотрела на них. В голове — мелодия. "Я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой..." Наутилус Смирнова; из старого плеера, который она не включала.

Плеер на полке. Выключен. Батарейки вынуты (она помнила, вынимала). А музыка идёт. Откуда-то. Из стен. Из самой глины.

На четвёртую ночь проснулась от звука. Мокрый, хлюпающий, ритм какой-то. Лепили.

Не двигалась. Закрыла глаза и слушала. Руки — слышала именно руки. Шлёпанье влажной глины, разминание пальцами, формовка на скорую руку. За гончарным кругом кто-то работал, не спеша.

Круг не вращался — она знала, знала точно, потому что круг её электрический и шнур вырван, лежит рядом с розеткой. Но звук лепки продолжался. Кто-то руками формировал что-то.

Когда всё стихло, открыла глаза. На круге стояла новая фигурка. Больше остальных. Тридцать сантиметров, может быть, больше. С лицом.

С её лицом.

Грубо, неловко, но узнаваемо. Нос, скулы, подбородок. Даже родинка над губой скопирована.

Схватила и разбила об пол. Куски разлетелись. Собрала их в охапку, выбросила в бак на улице, вытерла руки об рубашку.

Утром фигурка стояла на столе. Целая. Ни царапины. И рядом — ещё одна. С лицом. С её лицом. Но эта — руки прижаты к животу, и в руках внутри что-то. Крошечная фигурка.

Уехала в тот же день. Мастерскую оставила, вещи, всё.

В Мехико заходила в хозяйственный магазин, коробки нужны были. На полке между скотчем и маркерами стояла фигурка. Глиняная. Без лица. Пятнадцать сантиметров. Из темной глины, грубой.

Продавец сказал, что не знает откуда.

Керамикой она больше не занимается. Но каждое утро на подоконнике — красная пыль. Глиняная. Мелкая. Как будто всю ночь кто-то лепил под окном, и пыль летела внутрь, оседала на стекле.

И пальцы по утрам — в глине. Хотя она не прикасалась к ней месяцами. Года два уже, может быть.