Развлекательная лента

Вера Николаевна нашла это письмо через год после смерти Желткова. Оно лежало в шкатулке с гранатовым браслетом, который она так и не решилась выбросить, — сложенный вчетверо листок, исписанный знакомым почерком.

«Княгиня, это письмо вы не получите никогда. Я пишу его для себя, потому что молчать больше нет сил.

Вы не знаете меня. Вы видели меня однажды, мельком, на платформе — я был тот нелепый человек в котелке, который уронил портфель. Вы даже не посмотрели в мою сторону. А я стоял и не мог дышать.

Вам кажется, наверное, что моя любовь — это болезнь. Так думает ваш муж, так думает ваш брат. «Маниак», — говорят они. «Сумасшедший». Может быть. Но если это безумие — то какое же счастье быть безумным.

Я не прошу ничего. Понимаете — ничего. Ни взгляда, ни слова, ни даже мысли обо мне. Я знаю, что вы счастливы с вашим князем, и радуюсь этому. Я знаю, что вы никогда не полюбите меня, и принимаю это. Я ничего не хочу изменить.

Тогда зачем? — спросите вы. Зачем эти письма, этот браслет, эта глупая, безнадёжная любовь?

Затем, что она — единственное настоящее в моей жизни. Всё остальное — служба, комната, обеды в дешёвой столовой — это тени. А любовь к вам — это свет. Единственный свет, который у меня есть.

Я не поэт и не умею красиво говорить. Но я скажу так: вы — то, что делает мир выносимым. Когда мне плохо, я думаю о вас — и становится легче. Когда мне одиноко, я представляю вашу улыбку — ту самую, которую видел однажды, когда вы разговаривали с какой-то дамой на улице. Вы улыбнулись, и весь мир изменился.

Знаете, что самое странное? Я не хочу, чтобы вы меня любили. Не потому, что считаю себя недостойным — хотя это правда. А потому, что тогда это была бы уже другая история. Обычная история — с ревностью, требованиями, разочарованиями. А так — это что-то чистое. Что-то, чего не может коснуться жизнь.

Мой товарищ по службе говорит, что я трачу жизнь впустую. «Женись, — говорит, — на какой-нибудь хорошей девушке, заведи детей, живи как все». Он не понимает. Я не хочу жить как все. Я хочу жить так, как живу — с этим светом внутри.

Иногда я воображаю, что было бы, если бы мы встретились иначе. Если бы я был богат, знатен, красив. Если бы вы были свободны. Полюбили бы вы меня тогда? Не знаю. Наверное, нет. В вас есть что-то такое... холодное. Нет, не холодное — спокойное. Как море в штиль. Вы не созданы для страсти, для безумия. Вы созданы для тихого счастья, для добрых дел, для хороших книг у камина. И я люблю вас такой.

Ваш брат приходил ко мне. Я знаю, что он хотел — напугать меня, заставить отступиться. Бедный человек. Он думает, что любовь — это что-то, от чего можно отказаться по приказу. Он не понимает, что любовь — это не выбор. Это судьба.

Письмо это я положу в шкатулку с браслетом. Когда-нибудь, когда меня не станет, вы, может быть, найдёте его. Или не найдёте — какая разница? Я пишу не для того, чтобы вы прочли. Я пишу, потому что не могу не писать.

Если бы я верил в Бога, я бы благодарил его каждый день за то, что вы есть на свете. Но я не верю в Бога. Я верю в вас. Это, наверное, грех — но какой сладкий грех.

Прощайте, княгиня. Или нет — не прощайте. Ведь я никуда не ухожу. Я всегда буду где-то рядом — в толпе на улице, в зрительном зале, в вагоне трамвая. Вы не увидите меня, но я буду там. И буду счастлив.

Ваш — навеки и безнадёжно — Г. С. Ж.»

Вера Николаевна долго сидела, держа письмо в руках. За окном шёл дождь — тихий осенний дождь, похожий на слёзы.

Она думала о Желткове. О том, каким он был — этот маленький чиновник с нелепой любовью. О том, как она смеялась над его письмами вместе с сестрой. О том, как равнодушно выслушала рассказ мужа о визите к нему.

И о том, как играл Бетховена старый генерал Аносов в тот вечер, когда она узнала о смерти Желткова.

«Да святится имя Твое...»

Она встала, подошла к окну, прижала письмо к груди.

— Я не любила тебя, — прошептала она. — Но, может быть, ты был прав. Может быть, такая любовь — единственная настоящая. А всё остальное — только тень.

Дождь всё шёл. Вера Николаевна стояла у окна и плакала — впервые за много лет. Плакала о человеке, которого почти не знала. О любви, которую не поняла. О жизни, которая могла бы сложиться иначе — но не сложилась.

А браслет с гранатами так и остался лежать в шкатулке. Красный, как кровь. Красный, как любовь.