Лента контента

Подвал оказался не романтическим. Никаких красивых легенд, никаких идеально сохранившихся ламп и стульев, ждущих фотографа. Низкий потолок. Сыроватый воздух. Узкий проход, от которого спина сама хочет стать уже. Но именно там, как выяснилось после двух лет сверки инвентарных книг, служебных записок и частных дневников, в Праге собирался закрытый кружок библиотекарей, переводчиков и студентов, читавших Кафку вслух в период, когда публичный разговор о нём был, мягко говоря, неудобен.

Новость объявила Национальная библиотека Чехии, открывшая для исследователей и посетителей восстановленное помещение под старым корпусом Клементинума. Главная находка — не мебель и не стены, а пачка машинописных конспектов, спрятанных в коробке из-под типографских литер. В этих записях участники чтений фиксировали не только реплики, но и то, как именно воспринимали «Процесс», «Замок» и короткую прозу Кафки сразу после войны.

Самое неожиданное — тон комментариев. Привычного для позднейшего кафковедения набора слов там почти нет. Ни возвышенного тумана, ни обязательной трагической позы. Люди обсуждают, как читать сцены чиновничьего абсурда буквально, как распознавать язык инструкций, как не дать бумаге превратиться в отдельную форму власти. Один участник кружка, имя пока не раскрывают, записал почти бытовую фразу: «После Кафки лучше составлять заявления». Смешно? Да. И очень по делу.

Пражские исследователи считают, что эти материалы могут заметно сдвинуть акцент в истории рецепции писателя в Центральной Европе. Получается, ранние читатели видели в нём не только автора метафизического ужаса, но и точного диагноста административной речи, той самой вязкой словесной каши, в которой человек теряет лицо быстрее, чем паспортную фотографию. Простите за бытовое сравнение, но оно тут уместно.

Открытие уже вызвало интерес у издателей. Осенью обещают выпустить книгу с факсимиле записей, а сам подвал включат в новый маршрут по литературной Праге. Только без аттракционного перебора, уверяет библиотека. Никаких актёров в плащах, никаких искусственных шагов за дверью. И правильно. Кафке бутафория не нужна, он сам прекрасно справляется.

Есть ещё одна деталь — почти случайная. Среди бумаг нашли список дежурств и пометку о том, кто должен был приносить уголь для печи. Мелочь, конечно. Но именно такие вещи возвращают литературе вес. Не бронзовый, музейный, а человеческий: кто пришёл, кто замёрз, кто дочитал до конца, кто не выдержал и ушёл раньше.

Проверка подлинности документов продолжается, однако сомнений в том, что помещение использовалось для таких встреч, у специалистов уже почти нет. Подвал, где читали Кафку наперекор времени, откроют для публики с ноября.

Место тесное. История — совсем нет.

Уильям Прэтт поступил на службу в Мидлендскую железную дорогу в 1849 году двадцати двух лет от роду. За сорок лет службы он дослужился до старшего кондуктора и вышел на пенсию в 1891-м. Параллельно с этим он вёл дневник — не личный, а читательский: каждая прочитанная книга получала короткую запись с датой, названием, автором и несколькими строками впечатлений.

Дневник, занимающий четыре тетради общим объёмом около восьмисот страниц, хранится в Национальном железнодорожном музее Йорка с 1963 года, куда он попал вместе с прочими бумагами семьи Прэтт. До недавнего времени он был каталогизирован как «бытовые документы» и практически не привлекал исследовательского внимания.

Историк литературы Кэтрин Бёрн из Лидского университета занялась изучением дневника в рамках проекта по читательским практикам рабочего класса викторианской Британии. По её подсчётам, за сорок лет Прэтт прочёл 3 241 книгу — примерно восемьдесят в год, или полторы в неделю.

Среди прочитанного — практически весь Диккенс с повторными прочтениями, Джордж Элиот, Уилки Коллинз, а также большое количество железнодорожных расписаний и технических справочников, которые Прэтт читал с тем же прилежанием, что и романы. Его отзывы сухи и точны: «Хорошая книга. Персонажи ясны» или «Не дочитал. Скучно».

Одна запись выбивается из общего ряда. В феврале 1871 года Прэтт прочёл книгу, автора и названия которой не указал — просто оставил прочерк. Отзыв: «Не знаю, как описать. Буду думать». Следующая запись появляется через два месяца.

Кэтрин Бёрн готовит полную публикацию дневника с комментариями.