Лента контента

Пять тетрадей. Переплётённые верёвкой, завёрнутые в промасленную бумагу. Восемьдесят лет в стальном ящике пражского банка, который сам не подозревал, что именно хранит.

Обнаружил их не учёный. Банковский сотрудник Ян Прохазка разбирал ячейки с неоплаченными договорами, когда наткнулся на ящик с вензелем F.K. и датой 1942. Внутри: пять тетрадей, карандашные записи, кое-где затёртые до нечитаемости. И одно слово на первой странице: «Й.»

Специалисты Карлова университета работали три месяца.

Вывод их взволновал — и это слабо сказано.

Кафка писал о себе в третьем лице. Называл себя «Й» — возможно, от немецкого jemand, то есть «некто». Описывал завтраки, прогулки, встречи с отцом — всё как истории постороннего. «Й. проснулся в шесть. Полежал. Шевелиться не хотелось. Собственно, ничего не хотелось, кроме как лечь обратно, но это называлось бы не жизнью, а чем-то другим.»

Фанни Эрлангер, ведущий исследователь, говорит осторожно: «Это эксперимент с идентичностью. Кафка смотрел на себя со стороны и записывал, что видит.»

Среди записей — фрагменты, которые текстологи связали с известными произведениями. Абзац о человеке, не могущем зайти в собственный дом, — написан за два года до «Процесса». Набросок о чиновнике с бессмысленным заданием — на полгода раньше «Замка».

Черновики. Или — что тревожнее — источники.

Коллекция поступит в Музей Кафки в Праге. Публикация — следующий год. Шесть издательств уже договорились о переводах. Ещё три в очереди.

Ян Прохазка вознаграждения не получил. Нашёл в рабочее время, всё по контракту. Говорит, не в обиде. «Я теперь тот, кто нашёл дневники Кафки. Это лучше любых денег.»

Может быть. Или не лучше. Кто считал.