Лента контента

Ресторан «Грибоедов» снова открылся после известных событий, и первые же посетители вызвали у швейцара острый приступ ностальгии по спокойным временам.

— Фагот, — промурлыкал огромный чёрный кот, критически осматривая вывеску, — а ведь мы здесь недавно были. Помнишь, как горело?

— Как же не помнить, — умилился Коровьев, поправляя неизменное треснувшее пенсне. — Чудесный был вечер! Романтический даже.

Швейцар — новый, разумеется, прежний после пожара уволился и уехал к родственникам в Саратов — заступил им дорогу.

— Членский билет, — потребовал он.

— Какой ещё билет? — возмутился Бегемот. — Вы что, не узнаёте? Я — постоянный клиент! Завсегдатай! Меня тут все знают! Позовите Арчибальда Арчибальдовича!

— Арчибальд Арчибальдович больше здесь не работает, — сухо ответил швейцар. — А без билета не положено.

Коровьев тяжело вздохнул и полез во внутренний карман своего невозможного клетчатого пиджака. Вынул оттуда бумагу, свёрнутую вчетверо.

— Извольте. Командировочное удостоверение из Наркомпроса. Мы — комиссия по проверке культурного обслуживания писателей.

Швейцар взял бумагу и уставился в неё.

— Здесь написано, что вы... — голос его дрогнул, — что вы уполномоченные товарища...

— Не надо вслух, — ласково перебил Коровьев. — Государственная тайна. Мы инкогнито. Так что ведите нас в зал, и чтобы никто ничего не знал.

Швейцар посторонился с такой скоростью, словно его отбросило ветром.

В зале ресторана было оживлённо. За столиками сидели писатели, критики, драматурги — всё тот же контингент, что и до пожара, разве что лица поменялись. Одни уехали на казённый счёт в места отдалённые, другие сами отдалились во избежание, третьи просто умерли — литературная жизнь в Москве была нервной.

— Столик на двоих! — потребовал Бегемот у официанта. — Желательно у окна. И меню! И немедленно осетрины!

Официант, молодой человек с усиками, взглянул на кота и побледнел.

— В-вы... вы...

— Я — это я, — подтвердил Бегемот. — Рад, что вы меня помните. А теперь — осетрину, любезный. И порцию сметаны. Отдельно.

— Осетрина с-сегодня второй свежести, — пролепетал официант.

Бегемот выпучил глаза.

— Что?! Опять?! — громогласно воскликнул он на весь зал. — Опять второй свежести?! Фагот, ты слышишь? Прошёл год, и ничего не изменилось! Всё та же осетрина! Той же свежести!

Писатели за соседними столиками начали оборачиваться. Кто-то уронил вилку. Кто-то поперхнулся водкой.

— Голубчик, — вкрадчиво произнёс Коровьев, надвигаясь на официанта, — вы, очевидно, не поняли. Мы — комиссия. Проверка. Контроль качества. И если вы сейчас принесёте моему коллеге осетрину второй свежести, я напишу такой акт, что вас отсюда выметут вместе с вашими усиками. Понятно?

— П-понятно, — выдавил официант и умчался на кухню.

Бегемот удовлетворённо развалился на стуле.

— Люблю, когда меня боятся, — признался он. — Это согревает душу.

— У тебя нет души, — хихикнул Коровьев.

— Это философский вопрос, — возразил кот. — И решать его надо не здесь и не сейчас, а за осетриной первой свежести.

К их столику неуверенно приблизился человек в помятом костюме. Лицо его было бледным, руки дрожали, но в глазах горел огонёк профессионального любопытства.

— П-простите, — сказал он, — вы случайно не тот самый кот? Который был... тогда?

— Зависит от того, что вы имеете в виду под «тогда», — уклончиво ответил Бегемот.

— Ну, когда всё... — человек понизил голос, — когда всё горело.

— А, это «тогда»! — просиял кот. — Да, это был я. Приятно, что запомнили. А вы, простите, кто будете?

— Я? Я — драматург. Начинающий. Пишу пьесу о... — он замялся, — о природе зла.

— О природе зла? — Коровьев заинтересованно поднял бровь. — И как успехи?

— Плохо, — признался драматург. — Не получается. Зло в моей пьесе какое-то... плоское. Одномерное.

— Естественно! — воскликнул Бегемот. — Потому что вы, голубчик, зла не видели! Вы его себе представляете по книжкам! А зло — оно живое! Оно с юмором! Оно с фантазией!

— А вы... видели?

Кот и Коровьев переглянулись.

— Мы не просто видели, — сказал Коровьев. — Мы — практикующие специалисты. Садитесь, молодой человек. Сейчас вам принесут осетрину, и мы поговорим о природе зла. Профессионально.

Драматург сел, не веря своему счастью.

— Итак, — начал Бегемот, — первое и главное, что вы должны понять: зло не противоположно добру. Зло — это... как бы вам объяснить... это тень добра. Без света не бывает тени, понимаете?

— Кажется, понимаю...

— Не перебивайте! — строго сказал кот. — Второе: зло никогда не считает себя злом. Оно всегда находит оправдание. Всегда. Это важно для вашей пьесы. Ваш злодей должен быть искренне убеждён, что поступает правильно.

— А третье?

— Третье? — Бегемот задумался. — Третье — это то, что настоящее зло всегда элегантно. Оно не рычит, не скалится, не грозит кулаком. Оно улыбается. Оно предлагает помощь. Оно — обаятельно.

Официант принёс осетрину. На этот раз — очевидно первой свежести, потому что Бегемот, понюхав, одобрительно кивнул.

— Годится. Можете идти.

— И ещё, молодой человек, — добавил Коровьев, разливая водку по рюмкам, — запомните: зло никогда не действует в одиночку. У него всегда есть помощники. Добровольные. Люди, которые закрывают глаза. Люди, которые говорят «это не моё дело». Люди, которые просто молчат.

— Это... это ужасно, — прошептал драматург.

— Это реальность, — пожал плечами Бегемот. — А теперь — за ваше творчество! Пишите хорошие пьесы, молодой человек. Мир нуждается в правде. Даже если правда — о зле.

Они чокнулись. Выпили.

В этот момент в зал ворвался человек в форме — не швейцар, а кто-то более серьёзный.

— Граждане! — закричал он. — Никому не двигаться! Проверка документов!

Писатели замерли. Кто-то уронил ещё одну вилку. Кто-то попытался спрятать под стол бутылку.

Коровьев поднял голову и посмотрел на человека в форме взглядом, от которого тот споткнулся на ровном месте.

— Проверка? — переспросил он. — Какое совпадение! Мы тоже проверка. Из Наркомпроса. Как вас зовут, товарищ?

— Я... это... Петров, — растерялся человек.

— Отлично, товарищ Петров. Присаживайтесь. Выпейте с нами. Осетрина — первой свежести, рекомендую.

Товарищ Петров, сам не понимая как, оказался за их столиком с рюмкой в руке.

— За советскую литературу! — провозгласил Бегемот.

И они выпили.

А через час, когда ресторан «Грибоедов» снова горел — на этот раз исключительно по причине неисправной электропроводки, как потом было записано в акте, — Бегемот и Коровьев стояли на противоположной стороне улицы и с интересом наблюдали за пожарными.

— Дежавю, — заметил кот.

— Определённо, — согласился Коровьев. — Пойдём отсюда. Мне надоела осетрина.

— Куда теперь?

— В цирк, — решил Коровьев. — Там, говорят, новая программа. С дрессированными котами.

— Я возмущён! — воскликнул Бегемот. — Дрессированные коты — это унижение кошачьего достоинства!

— Вот и пойдём возмущаться, — кивнул Коровьев.

И они пошли — длинный нелепый субъект в клетчатом пиджаке и огромный чёрный кот, — растворяясь в московских сумерках, пока за их спинами гудел огонь и метались пожарные.

Москва продолжала жить. А они продолжали её проверять.