Лента контента

Огонь на гхате Маникарника горит пять тысяч лет. Или так говорят, во всяком случае. Амар Пандит не знает, правда ли, но за сорок лет его работы огонь не потух ни разу. Вообще ни разу. Его работа — смотреть, чтобы горел. Три поколения его семьи делали то же самое.

Амару шестьдесят семь лет. Колени болят — плохо это дело. Зато глаза еще хорошие, острые. И еще: память на лица мертвых. Абсолютная. Непрошеная, просто навязалась.

В Варанаси приносят до восьмидесяти тел в день. На Маникарнику. Каждое — для кремации, для мокши, чтобы освободиться из цикла перерождений; все это дело. Амар видит их всех. Запоминает непроизвольно, как музыкант мелодию — нельзя не запомнить, нельзя забыть.

Три недели назад (или четыре — время стирается). Он заметил. Нет, не заметил. Почувствовал, скорее. Затылком. В том месте, где живет тревога.

Тело принесли рано утром. Мужчина, лицо закрыто тканью. Двое сопровождающих — молчаливые, какие-то неживые. Оплатили лучшие дрова, сандаловые, дорогие — и ушли. Просто ушли, не дождались конца. Это бывает; горе бывает разным. Но эти двое... они двигались одинаково. Синхронно. Как люди, которые сто раз повторили одно и то же движение. Как актеры. Это осталось зарубкой в памяти.

Неделю спустя второе тело. Другие носильщики (или те же? не разглядел), но то же самое: молчание, сандал, быстрый уход. И вот деталь — ветер с реки, ткань сдвинулась, и Амар видит шею. На ней борозда. Тонкая, глубокая, ровная — идеально ровная, как будто линией чертили специальным инструментом. От болезни не бывает так. От веревки — те следы рваные, неровные, судорожные. Эта была аккуратной.

Варанаси называют городом золотым. Каши, город света, где Ганга несет к освобождению. Амару вспомнилась песня (глупо, но вспомнилась), которую пятнадцать лет назад пел русский турист на гатах, сидя в воде: «Над небом голубым есть город золотой...» Мелодия впечаталась навсегда. Но золото Варанаси — это золото огня, который пожирает плоть, и золото пепла, смешанного с водой.

Амар начал записывать. Не в официальный журнал — в тетрадь, в которой отмечал расход дров. Дата. Время. Описание тела. Сопровождающие: сколько их, как они себя ведут.

За месяц четыре тела. Все с одинаковой бороздой. Мужчины, среднего возраста, все доставлены парами молчаливых носильщиков, все оплачены сандалом. Ни одного имени, ни одного громкого оплакивания — а на Маникарнику плач стоит всегда, это нормально, обычный звук. Но этих не плакали.

Рассказал сыну. Тот в Дели, в банке, образованный, рациональный. Сын посмотрел странно: «Отец, тебе шестьдесят семь. Ты устал. Тебе мерещится». Может быть. Старики видят то, чего нет. Но борозды были настоящими — Амар подошел достаточно близко, чтобы разглядеть глубину.

Библиотека Бенаресского университета. Не искал что-то конкретное; просто надеялся найти описание того, что видел. И нашел. В колониальных текстах, в отчетах офицеров Ост-Индской компании. Группы на дорогах, у святых мест. Платок — румал — скручивают определенным образом. Техника удушения, оставляющая борозду: тонкую, глубокую, ровную, ритуальную.

Их уничтожили в тысяча восемьсот тридцатые. Так написано в учебниках. Переловили, судили, повесили — конец. Так же, как написано, что огонь горит пять тысяч лет.

Вчера вечером. Амар сидел у огня, как каждый вечер последние сорок лет. На верхних ступенях появились двое. Носилки. Молчание. Синхронный шаг.

Положили тело на помост и развернулись к Амару. Лица обычные, немолодые, спокойные.

«Мы знаем, что ты ведешь записи», — сказал один. Голос ровный, нейтральный, без угрозы и без просьбы; просто констатация. «Ты хороший смотритель. Огонь не гаснет. Мы ценим это».

«Сандал», — положил второй сверток на ступень. «На следующие двенадцать. Будем приносить по одному. Как всегда».

Развернулись и ушли вверх, растворились в толпе паломников.

Амар открыл тетрадь. Записал дату. Закрыл ее. Долго смотрел на Гангу, на отражение огней в черной воде.

Огонь горит пять тысяч лет. Может, не только огонь.