Лента контента

Колледж-стрит в Калькутте — это не улица. Это длинный, шумный, пыльный коридор книг, который начинается у Президентского колледжа и тянется километра два, мимо Кофе-хауса (того самого, где Тагор курил трубку, и куда тебя пустят, даже если ты в шортах), мимо Сансад-Бхавана, мимо университета. Книги — старые, новые, на бенгали, на хинди, на английском, на санскрите. Лежат стопками. На полу. На столах. На крышах будок.

Прабхат держал лавку в самом конце Колледж-стрит, ближе к Махатма Ганди-роуд. Он наследовал ее от отца, отец — от деда. Лавке было сто двенадцать лет. Сам Прабхат в ней проработал сорок один год.

Он любил три вещи: чай с кардамоном из лавочки Раджу через дорогу, тишину часа после восьми вечера (когда уже все ушли, но еще не приехала ночная Калькутта со своими собаками и звуками) и книги без переплетов. Книги, у которых корешок отвалился, обложка потерялась — голые блоки страниц, перевязанные бечевкой. Он их любил, потому что в них была чистая суть. Без украшений. Без титула. Только текст.

В восемьдесят девятом году в Калькутте начались странные дела. Полиция нашла нескольких бездомных, спящих под мостом Хаора, с разбитыми головами. Камень. Тяжелый, обкатанный. Продолжалось это месяцами. Пресса называла его Стоунмэн. Каменный человек. Никого не поймали.

Прабхат читал газеты. Покачивал головой. И продолжал работать.

В октябре в его лавку зашел покупатель. Худой, в очках с тонкой металлической оправой, в сером костюме (странно для калькуттской жары). Спросил вежливо:

— У вас есть книги без переплета? Только без переплета.

— Есть, — ответил Прабхат. — Зачем вам такие?

— Я переплетчик. Старые книги без обложки — мой материал. Я делаю им новые жизни.

Прабхат показал ему стопку. Худой выбрал три. Заплатил. Ушел.

Стал приходить раз в месяц. Аккуратно. Всегда в сером костюме. Всегда без переплетов. Платил наличными — старыми рупиями, иногда совсем старыми, шестидесятых годов выпуска, которых в обращении уже почти не было.

Прабхат сначала радовался. Потом стал задумываться.

В ноябре, после того как очередного бездомного нашли мертвым у моста Хаора, Прабхат проводил худого до двери и сделал странную вещь: пошел за ним.

Это было против всех его принципов. Он не следил за людьми. Он торговал книгами.

Пошел.

Худой шел по Колледж-стрит на юг, свернул на Бовбазар-стрит, потом на узкую улочку, которую Прабхат не знал по названию. Заброшенный дом. Британский, девятнадцатый век, с осыпающейся лепниной. Худой зашел в подъезд.

Прабхат подождал. Час. Два. Худой не выходил.

Он вошел. Лестница пахла кошачьей мочой и чем-то еще — тяжелым, сладковатым. На третьем этаже — приоткрытая дверь.

Кошка — серая, крупная, с янтарными глазами — сидела на пороге и смотрела на Прабхата так, как будто давно его ждала.

Он вошел.

Комната была пустая. На полу — стопки книг. Те самые, которые он продавал. Без переплетов. И еще — другие предметы. Камни. Гладкие, обкатанные, разных размеров. Один — большой, темный, с пятнами. Лежал в центре комнаты.

И переплетный пресс. Старый, английский, начала века. Под ним — обрезки. Странные обрезки.

Прабхат развернулся и пошел вниз, не помня, как двигаются ноги.

Дома он включил радио. Там шел «Голос Калькутты» — была у них программа, где крутили советский рок. Аквариум.

«Эй! начальник!
Поезд в огне, и нам некуда больше бежать»

Прабхат сидел на циновке. Думал.

На следующее утро он закрыл лавку. Повесил табличку «Закрыто на ремонт». Поехал в полицейский участок Бовбазара.

Его выслушали. Записали адрес. Поехали.

Дом был пуст. Совершенно. Ни книг, ни прессов, ни камней. Полы мытые. Свежая побелка. Хозяин — какой-то делец из Бомбея — сказал, что снимал помещение через посредника, имени не помнит.

Полиция извинилась. Прабхат вернулся в лавку.

Худой больше не приходил. Никогда.

Но книги без переплетов в лавке Прабхата с тех пор стали исчезать. По одной в месяц. Аккуратно. Без следов.

И Прабхат — он сам признается, если спросишь — иногда ставит на полку новые. Специально. Без переплета. Для того, кто их любит.

Пусть берет. Лишь бы не камень.

Огонь на гхате Маникарника горит пять тысяч лет. Или так говорят, во всяком случае. Амар Пандит не знает, правда ли, но за сорок лет его работы огонь не потух ни разу. Вообще ни разу. Его работа — смотреть, чтобы горел. Три поколения его семьи делали то же самое.

Амару шестьдесят семь лет. Колени болят — плохо это дело. Зато глаза еще хорошие, острые. И еще: память на лица мертвых. Абсолютная. Непрошеная, просто навязалась.

В Варанаси приносят до восьмидесяти тел в день. На Маникарнику. Каждое — для кремации, для мокши, чтобы освободиться из цикла перерождений; все это дело. Амар видит их всех. Запоминает непроизвольно, как музыкант мелодию — нельзя не запомнить, нельзя забыть.

Три недели назад (или четыре — время стирается). Он заметил. Нет, не заметил. Почувствовал, скорее. Затылком. В том месте, где живет тревога.

Тело принесли рано утром. Мужчина, лицо закрыто тканью. Двое сопровождающих — молчаливые, какие-то неживые. Оплатили лучшие дрова, сандаловые, дорогие — и ушли. Просто ушли, не дождались конца. Это бывает; горе бывает разным. Но эти двое... они двигались одинаково. Синхронно. Как люди, которые сто раз повторили одно и то же движение. Как актеры. Это осталось зарубкой в памяти.

Неделю спустя второе тело. Другие носильщики (или те же? не разглядел), но то же самое: молчание, сандал, быстрый уход. И вот деталь — ветер с реки, ткань сдвинулась, и Амар видит шею. На ней борозда. Тонкая, глубокая, ровная — идеально ровная, как будто линией чертили специальным инструментом. От болезни не бывает так. От веревки — те следы рваные, неровные, судорожные. Эта была аккуратной.

Варанаси называют городом золотым. Каши, город света, где Ганга несет к освобождению. Амару вспомнилась песня (глупо, но вспомнилась), которую пятнадцать лет назад пел русский турист на гатах, сидя в воде: «Над небом голубым есть город золотой...» Мелодия впечаталась навсегда. Но золото Варанаси — это золото огня, который пожирает плоть, и золото пепла, смешанного с водой.

Амар начал записывать. Не в официальный журнал — в тетрадь, в которой отмечал расход дров. Дата. Время. Описание тела. Сопровождающие: сколько их, как они себя ведут.

За месяц четыре тела. Все с одинаковой бороздой. Мужчины, среднего возраста, все доставлены парами молчаливых носильщиков, все оплачены сандалом. Ни одного имени, ни одного громкого оплакивания — а на Маникарнику плач стоит всегда, это нормально, обычный звук. Но этих не плакали.

Рассказал сыну. Тот в Дели, в банке, образованный, рациональный. Сын посмотрел странно: «Отец, тебе шестьдесят семь. Ты устал. Тебе мерещится». Может быть. Старики видят то, чего нет. Но борозды были настоящими — Амар подошел достаточно близко, чтобы разглядеть глубину.

Библиотека Бенаресского университета. Не искал что-то конкретное; просто надеялся найти описание того, что видел. И нашел. В колониальных текстах, в отчетах офицеров Ост-Индской компании. Группы на дорогах, у святых мест. Платок — румал — скручивают определенным образом. Техника удушения, оставляющая борозду: тонкую, глубокую, ровную, ритуальную.

Их уничтожили в тысяча восемьсот тридцатые. Так написано в учебниках. Переловили, судили, повесили — конец. Так же, как написано, что огонь горит пять тысяч лет.

Вчера вечером. Амар сидел у огня, как каждый вечер последние сорок лет. На верхних ступенях появились двое. Носилки. Молчание. Синхронный шаг.

Положили тело на помост и развернулись к Амару. Лица обычные, немолодые, спокойные.

«Мы знаем, что ты ведешь записи», — сказал один. Голос ровный, нейтральный, без угрозы и без просьбы; просто констатация. «Ты хороший смотритель. Огонь не гаснет. Мы ценим это».

«Сандал», — положил второй сверток на ступень. «На следующие двенадцать. Будем приносить по одному. Как всегда».

Развернулись и ушли вверх, растворились в толпе паломников.

Амар открыл тетрадь. Записал дату. Закрыл ее. Долго смотрел на Гангу, на отражение огней в черной воде.

Огонь горит пять тысяч лет. Может, не только огонь.