Лента контента

Юко Танабе реставрировала кукол всю жизнь. Буквально с шести лет — бабушка показала, как это делается. Ниндзё, японские куклы. Потом Юко расширилась: фарфор европейский, немецкий бисквит, французские механизмы в дереве и керамике. Всё, что имело черты лица и знало, как ломаться.

Первый этаж старого дома в спокойном районе Нагои, где улицы похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы — это была её мастерская. Два окна, пропускающие мутный свет. Рабочий стол, заставленный инструментами так плотно, что на краю не помещался даже карандаш. Полки — стеклянные глаза в картонных коробочках, фарфоровые кисти рук, парики из волос, которые когда-то росли на чьих-то головах. Для человека с воображением — ужасно. Для Юко — просто среда обитания, понимаешь? Обычный вторник.

Четверг принёс клиента.

Мужчина. Лет пятидесяти, может быть, может быть и меньше — лица не разглядеть, сидел он в тени. В очках. С портфелем из дешёвой кожи, краска облезла. Говорил... да нет, шептал почти. Вежливо, как будто каждое слово стоило ему усилий. Достал из портфеля коробку, обёрнутую в шёлковую ткань — тёмно-синюю, с потёками краски.

«Реставрация нужна».

Твёрдо сказал, без лишних слов. Юко развернула ткань.

Кукла.

Кварцевый фарфор — нет, погоди, бисквитный, да. Сорок сантиметров, может быть, чуть меньше. Работа европейская, французская скорее всего, конец девятнадцатого — начало двадцатого столетия? Красивая при первом взгляде: голубые стеклянные глаза, которые смотрели куда-то вверх и в сторону одновременно, каштановый парик, сплетённый неудачно, кружевное платье, белое, с жёлтыми пятнами времени.

«Что требуется?»

«Руки трещат. Видите? Парик надо поменять. Остальное — как хотите.»

Юко осмотрела куклу при дневном свете. Руки — да, трещины, не сложный ремонт, заполнить, отшлифовать, закрепить. Парик потрепан, но может быть, проще было бы его оставить? Лицо хорошее, не требует внимания. Она, почти машинально, открыла кукле рот — привычка, проверить механизм.

Замерла.

Зубы. У куклы были зубы. Это было нормально для дорогих образцов — фарфоровые, иногда костяные, подобранные под цвет, вставленные в челюсть. Но эти — совсем другое дело.

Настоящие. Молочные. Детские. Маленькие, с неровностями — такие, как они растут, неправильно, криво — с корнями, ещё с корнями! Вставлены в фарфоровую челюсть каким-то тёмным веществом, похожим на клей, или смолу, или кто знает что.

Юко подняла глаза. Клиент смотрел в окно, на улицу, где ничего интересного, просто серый асфальт и стена соседнего дома.

«Это... оригинальные?»

«Семейная реликвия».

Повторил спокойно, как приговор. «Рот не трогайте».

Лeft деньги — аванс. Ушёл. Юко записала его номер, имя — Сато. Половина Японии называется так.

Она сидела с куклой в руках долго. Потом достала лупу, увеличение пятнадцать раз, может быть, двадцать. Зубы были настоящими, человеческими, молочными — четыре верхних резца, отчётливо видны характерные неровности эмали, корни, всё правда.

Смотрела на зубы. На куклу. Опять на зубы.

Не думать об этом, решила Юко. Работа — работа. Она занялась руками, зашпатлевала трещины, отшлифовала, покрыла глазурью. Поставила куклу на полку, третью сверху, для просушки — обычная процедура.

Утро. Кукла стояла на столе.

Она помнила точно, помнила совершенно точно — полка. Третья сверху. Сама поставила, сама.

Юко вернула куклу на полку. Проверила замок. Окна. Балкон закрыт (хотя балкона нет). Всё как надо.

Второе утро — кукла на полу. Лицом к двери. Как если бы собиралась уходить, да? Как если бы ждала, когда кто-нибудь откроет.

Позвонила подруге — Мики, тоже реставратор, только мебель.

«Ты когда-нибудь встречала кукол с настоящими зубами?»

Молчание в трубке. Потом: «Нет. И не хочу».

«А если они двигаются?»

«Юко».

«Да?»

«У тебя стресс».

Может быть. Может и правда. Юко поставила камеру — дешёвую, на картe памяти. Ночная съёмка, инфракрасная подсветка. Направила на полку.

Утром посмотрела запись. Восемь часов, непрерывно. Кукла на полке. Не движется. Мёртвая вещь, как и должно быть.

Но в 3:14 запись прерывалась. Тринадцать секунд — чёрный экран, статический шум, помехи. Потом картинка возвращалась, и кукла уже — на полу, лицом к камере, к объективу смотрит вниз.

Тринадцать секунд, когда её не видели. Юко перемотала, посмотрела снова. Снова. Чёрный экран. Статический гул. И — щелчок. Очень тихий, на грани слышимости. Как — нет, именно как — будто кто-то закрыл рот. Зубы склонились друг к другу.

Л полу мастерской Юко обнаружила рисунки. Мелом. Детские, совсем детские — палка-палка-огуречик, у них так говорят? Домик, окно, дверь, точка вверху (солнце). Цветок, стебелёк, лепестки. Нарисовано уверенно, но в манере ребёнка, понимаешь? Такая вот растерянная уверенность.

Мела в мастерской не было. Никогда не было. Юко мелом не работает.

В голове застряла мелодия. «Как на войне, как на войне...» Агата Кристи, голос Вадима Самойлова, русский язык, хотя Юко его не знает. Но мелодию узнала — слышала когда-то в чужой машине, случайно, в пробке на Meiji-dori, давно это было.

Теперь она не уходила. Играла, тихо, фоном, постоянно, как если бы застряла в стенах, в проводке, в щелях между досками пола.

Юко перестала спать в мастерской. Приходила с утра, работала в светлое время, уходила до темноты. Каждый день кукла оказывалась не там, где её оставили. Каждый день на полу — новые рисунки. Новые домики. Новые цветки. Новые солнца.

На седьмой день рисунок другой.

Два человека. Большой и маленький. Маленький держит большого за руку. Большой без лица — просто линия там, где должна быть голова. Маленький с улыбкой, с зубами, с множеством зубов.

Юко позвонила клиенту. Номер в гудит. Гудит и молчит. Она нашла адрес, который он оставил — здание не существует, улица существует, но номера такого нет, в городе такого дома никогда не было.

Десятый день. Юко открыла мастерскую и увидела куклу на её стуле. За рабочим столом. Руки — те, что она отреставрировала — лежали на столе ладонями вверх, как для поимки. Рот был открыт. Зубы блестели в свете лампы.

А перед куклой — мелок. Белый, новый, с острым кончиком.

Куклу она упаковала в коробку, заклеила скотчем, двойным слоем, и отнесла в кладовку. Заперла дверь, проверила, что дверь закрыта, ещё раз проверила.

Следующее утро — коробка на столе. Вскрытая. Лежит там, как раскрытая книга.

Пустая.

Куклу нашла на подоконнике. Лицом к улице, к людям, к шуму. Рот закрыт. А на стекле, изнутри, мелом — надпись.

Одно слово. По-японски.

Мама.

Юко до сих пор работает. Реставрирует кукол, старых, ломаных, потерянных. Эту куклу вернуть не смогла — клиент не пришёл, номер его не работает. Кукла стоит на полке. Не двигается, Юко проверяет, каждое утро проверяет, когда приходит на работу.

Но мелок на столе — он становится короче. День за днём. Медленно, но коротче.

Инна Сергеевна Белова. Воспитатель детского сада «Колокольчик», старшая группа. Двадцать два ребёнка, от пяти до шести лет. Каждого знала: кто лучше рисует, кто норовит подраться, кто спать боится без света (хотя боялась-то по ночам почти половина, просто скрывала — опыт).

Одиннадцать лет. За одиннадцать лет не удивляться ничему — вот что значит работать в садике. Дети вообще — маленькие, хаотичные вселенные, и от них надо ждать чего угодно. Выдумают, сделают, а потом забудут до завтрака.

Но четырнадцатого января произошло то, чего Инна Сергеевна в своём опыте не встречала. Ни разу.

Утро началось обычно. Завтрак. Зарядка. После зарядки — свободное рисование. Инна Сергеевна раздала бумагу, разложила карандаши по столам, села за журнал писать что-то там про посещаемость, и краем глаза следила за детьми. Как обычно — шум. Споры из-за красного карандаша (почему-то красный у всех один), кто-нибудь хвастается рисунком, кто-нибудь плачет. Стандарт. Стандартный детский гул, в котором она перестала замечать отдельные слова лет пять назад.

Сегодня было тихо.

Не просто тихо — молча.

Инна Сергеевна подняла голову. Все двадцать два ребёнка сидели согнувшись над листами и рисовали. Молча. Сосредоточенно, как взрослые. Никто не разговаривал, никто не толкался локтями, никто не просил помощи. Это было настолько необычно, что она встала без особой спешки, обойдя свой стол, и подошла посмотреть.

Лёша Кравцов рисовал что-то высокое и тёмное — фигуру. Она стояла в комнате, рядом с кроватью (даже по рисунку было видно, что кровать). У фигуры руки были длинные, слишком длинные, свисали почти до пола, и голова — очень большая. На голове глаза. Не два. Лёша рисовал кружки один за другим, аккуратно, не спешя, как будто это было важно.

Может быть, шесть. Может, семь. Точно Инна Сергеевна не считала.

Она прошла дальше. К соседнему столу. Маша Тимофеева рисовала то же самое. Высокая фигура. Длинные руки. Много глаз. Рядом с кроватью. Стиль рисования другой — Маша рисовала лучше Лёши, это было видно с метра, — но фигура была абсолютно той же.

В животе что-то дёрнулось. Как рыба на крючке.

Она обошла остальные столы. Методично. Все двадцать два ребёнка рисовали одно и то же. Одинаковую высокую тёмную фигуру с длинными руками и множеством глаз. Фигура стояла в комнате, рядом с кроватью, и хотя детали отличались — у кого-то чёрная, у кого-то серая, у кого-то даже фиолетовая, у одной девочки глаз было пять, у другого мальчика десять, — но поза, пропорции, расположение в пространстве... всё совпадало. Как по трафарету. Что это было — Инна Сергеевна не могла понять.

— Ребята, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Что вы рисуете?

Никто не ответил. Продолжали рисовать.

— Лёша? — она присела рядом с Кравцовым. — Кто это у тебя? На рисунке?

Лёша посмотрел на неё. Посмотрел спокойно, как взрослый.

— Это который приходит, — сказал он.

— Приходит? Куда приходит?

— Ночью. К нам. Он стоит и смотрит. Говорит, что скоро.

— Скоро что?

Лёша пожал плечами — совершенно взрослый жест — и вернулся к рисунку. Добавил ещё один глаз.

К Маше Инна Сергеевна подошла через столик (очень странно было давить и огибать стулья). Маша рисовала внимательно, язык высунув чуть в сторону, как она всегда делала при концентрации.

— Маша, это кого ты рисуешь?

— Того, который приходит ночью, — ответила Маша, и голос у неё был точно как у Лёши. Одинаковая интонация. Одинаковые слова. Как заученное.

— Ему снится?

— Нет. По-настоящему приходит. Стоит у кровати. Я не боюсь. Он сказал, что бояться не надо.

— Как с тобой говорит? Я имею в виду...

— Не ртом, — сказала Маша и постучала себе по лбу пальцем. — Вот тут.

Инна Сергеевна обошла ещё четверых. Потом ещё пятерых. Ответы были одинаковыми — не слово в слово, конечно, но смысл один: фигура приходит ночью, стоит у кровати, говорит не словами, а внутри головы, и все повторяли одно: «скоро».

Она собрала рисунки. Двадцать два листа. Разложила их на своём столе в учительской комнате, и волосы на руках встали дыбом. Если смотреть на них вместе, фигура была нарисована каждый раз с немного другого ракурса. Как будто каждый ребёнок видел её со своего места в комнате, с собственной кровати. Двадцать два разных угла обзора. Но фигура одна и та же.

Она позвонила маме Лёши, Ольге. Осторожно, так, чтобы не испугать: дети рисовали какие-то странные рисунки, одинаковые, может быть, что-то по телевизору посмотрели, кино ужастик какой-нибудь?

Ольга молчала. Молчала долго. Так долго, что Инна Сергеевна уже хотела повторить вопрос.

— Инна Сергеевна, — сказала наконец Ольга. — Лёша три ночи подряд просыпается в два часа. Сидит в кровати и смотрит в угол. Я спрашиваю, а он говорит, что дядя пришёл. Я думала, это просто детское, вы знаете, воображение...

Инна Сергеевна позвонила ещё четырём родителям. Трое подтвердили: просыпается ночью, сидит, смотрит в угол, не плачет, не боится, просто сидит. Четвёртая мама, Наталья (у Кости была мама Наталья), рассказала другое.

— Я сама видела. Это существо. Или я не знаю, что это было.

— Что вы видели?

— В три часа ночи зашла к Косте проверить (я же его кладу спать в девять, а он просыпается), он в кровати сидит, и в углу комнаты... темнее, чем должно быть. Как будто темнота там сгустилась, стала чем-то плотным, оформилась в высокую... в фигуру. Я включила свет. Ничего. Выключила. Оно снова. Костя говорит: мам, не мешай, он разговаривает.

Голос Натальи дрожал в трубке.

— Я не суеверная, Инна Сергеевна. Я инженер. Я работаю в проектном бюро. Но я не знаю, что это.

После обеда она уложила детей спать. Тихий час, с часу до трёх, все как обычно. Шторы задёрнуты, в спальне полумрак. Дети заснули быстро. Подозрительно быстро. Минут через пять вся группа спала.

Инна Сергеевна сидела в игровой комнате, отделённой стеклянной дверью, и разглядывала рисунки в лупу (когда же она достала лупу, не помнила). На нескольких листах она заметила деталь, которую раньше не видела. Рядом с фигурой, у самых её ног, были нарисованы маленькие значки. Не каракули — это были символы. Одинаковые на всех рисунках. Семь штук. Не буквы, не цифры. Что-то совсем другое. Чего пятилетние дети не могли знать, потому что этого не знал никто.

За стеклянной дверью что-то изменилось.

Она подняла глаза.

Дети сидели в кроватях. Все двадцать два. Сидели неподвижно, с открытыми глазами, и смотрели в один угол спальни — дальний левый, у окна.

Темнота в углу была необычной. Темнее, чем при задёрнутых шторах. Темнота в нём имела объём и форму. Как предмет.

Инна Сергеевна встала. Стул скрипнул. Ни один ребёнок не повернул головы.

Она сделала шаг к двери. И темнота в углу шевельнулась. Не рассеялась — именно шевельнулась, как живое существо, как рыба в аквариуме. Инна Сергеевна на мгновение увидела то, что рисовали дети. Высокое. С длинными, неестественно тонкими руками. С глазами — не кружочками на бумаге, а настоящими, мокрыми, живыми, смотрящими. Их было много. Очень много. И все они смотрели на детей одновременно. На каждого.

Потом — на неё.

Она услышала голос. Не ушами. Прямо внутри черепа, как собственная мысль, но не своя.

«Не мешай. Почти готово.»

Инна Сергеевна схватилась за ручку двери. Распахнула. Включила свет. Тумблер нажала резко, кулаком почти.

Спальня залилась люминесцентным светом. Дети лежали в кроватях. Спали. Все спали. Угол был пустой. Обычный, пустой угол комнаты.

Она стояла на пороге и дышала часто. Вошла. Прошла вдоль кроватей, считая (считала, хотя это было глупо, детей-то она знала в лицо). Дети дышали ровно. Обычный детский сон, мирный, невинный.

Дошла до дальнего угла, до окна. На стене, на уровне потолка, увидела то, чего здесь раньше не было. Семь символов. Те же самые, с рисунков. Но не нарисованы, не нацарапаны. Они были выжжены. Аккуратно, тонкими линиями, как лазерной гравировкой. Штукатурка вокруг них была тёплой. Она потрогала (потом пожалела, что потрогала). Тёплая.

Через неделю зашла проверить. Символов на стене не было. Штукатурка была гладкая, белая, как новая. Как будто их никогда не было.

Дети перестали рисовать фигуру. Родители перестали звонить. Всё вернулось в норму. Обычные дни, обычные дети, обычный шум и ругань из-за карандашей.

Но Инна Сергеевна заметила одну вещь. Незначительную. Почти незаметную. Но когда начала следить, поняла.

Каждый вечер, ровно в семнадцать ноль-ноль, все двадцать два ребёнка — где бы они ни были, чем бы ни занимались — замирали. На три секунды. Ровно на три. Родители, похоже, не видели. Или не хотели видеть. Но Инна Сергеевна видела. Однажды зашла в магазин, встретила Костю с мамой, мальчик стоял у витрины с мороженым, и ровно в семь вечера он просто замер. Глаза остекленели, будто рубильник выключили в голове. Три секунды. Потом моргнул, и снова обычный ребёнок, просящий мороженое.

Инна Сергеевна знала.

Скоро ещё не наступило.

Символы были не прощанием.

Они были меткой. Отметкой на коже скота перед отправкой.