Лента контента

Тринадцатого она поехала за город. Утром встала, сунула ноги в кеды (те, что кот расклёвывал), завела машину и через час припаркована у этой чёртовой усадьбы, мимо которой проезжала сто раз, может двести, может один раз, но казалось сто. Ни разу не останавливалась.

Зачем сегодня — не объяснит, даже если дуло приложить.

Ворота открыты. Как приглашение. Или капкан — смотря, конечно, во что верить.

Инга верила в совпадения. До сегодня верила.

Усадьба выглядела так, будто её сорок лет назад забросили, а потом кто-то (зачем? почему?) вернулся и убрал ровно одну комнату. Только одну. Остальное — пыль, штукатурка, отвалившаяся хлопьями, ржавая люстра на одном проводе, как по канату ходит, — всё нетронуто. Но гостиная на первом этаже: чистота, камин, огонь (живой, в марте, в заброшенном доме), два кресла, стол, вино, два бокала.

Два.

Инга развернулась к двери. Разумное решение. Единственное.

Не дошла.

— Ты опоздала на двадцать минут, — раздалось из кресла, спиной к ней.

Встал. Высокий; нет, длинный, как если бы нарисовали его одной линией, карандаш не отрывая. Тёмный свитер, тёмные брюки, лицо — ну, лицо. Из тех, что не запоминаешь по деталям, а запоминаешь целиком: образ, картинка, мелодия (смешно, но мелодия). Потом пытаешься вспомнить — какой нос? какие глаза? — и не можешь. Только ощущение, как запах.

— Мы знакомы? — Инга сделала шаг назад.

— Пока нет.

— «Пока» — это угроза?

— Это факт.

Взял бутылку. Откупорил — мастеру, без штопора, вдавил пробку внутрь; варварский способ, Инга дома так же делала, когда штопор не найдёшь, и от этого совпадения в груди стало холодко, как если бы он её мысли прочитал. Разлил вино. Протянул бокал.

Она не взяла.

— Умница, — сказал без иронии. — Не бери напитки от незнакомцев в заброшенных домах. Базовое правило.

Отпил из обоих бокалов. Поставил её — на край стола, ближе к ней.

— Теперь оба проверены.

Инга взяла бокал. Потому что... ну, потому что. Иногда люди делают глупости не от глупости, а от чего-то другого. От голода. Не физического — того, что внутри, под диафрагмой, его одной едой не заткнёшь, штопором не откупоришь (смешно, прямо как пробку).

Вино было хорошим. Не великим, не «вот это номер», просто хорошим, честным. Как крепкое рукопожатие.

— Меня зовут Инга.

— Знаю. — Он сел обратно в кресло. — Дмитрий.

— Откуда знаешь?

— Ты приезжала сюда. Прошлым летом. Остановилась у ворот, вышла, сфотографировала фасад (жара, июль, дорога к подруге), постояла минуты три. Уехала.

Помнила. Смутно, как помнят дни, что ничего не значат; кадр, выпавший из плёнки.

— Ты за мной следишь?

— Я здесь живу.

— Здесь? — Она обвела рукой: трещины в потолке, окна без штор, запах — полынь и пепел.

— Здесь.

Не шутил или шутил так хорошо, что неразличимо.

Они просидели до темноты. Инга не заметила, как день кончился; за окнами было светло, а потом вдруг чёрно, осталось только пламя камина, рыжее и неровное, бросавшее тени на стены. Тени двигались не так, как должны двигаться тени; слишком самостоятельно.

Дмитрий говорил мало. Слушал много — привычка: наклонять голову чуть вправо, когда Инга рассказывала, и прикрывать глаза не от скуки, от сосредоточенности, как человек, который слушает музыку и боится пропустить ноту.

Она рассказала больше, чем собиралась. Про отца (умер в прошлом году, рак, быстро, два месяца). Про работу (архитектор; точнее — помощник; точнее — женщина, которая перерисовывает чужие чертежи в AutoCAD за сорок тысяч, без подписи). Про кота, что появился после развода, как все коты после разводов — лечение пустоты, с когтями и характером.

— Почему пятница тринадцатое? — спросила она.

Дмитрий подбросил полено в камин. Искры взлетели — стая оранжевых мух.

— Потому что в другие дни этот дом пустой.

— А тринадцатого?

— Тринадцатого я здесь.

— А в остальное время?

Он посмотрел на неё. Впервые за вечер прямо, в упор, без наклона головы. Взгляд тяжёлый, как камень в кармане. Не давит — но ты знаешь, что он там.

— Не спрашивай.

Она не спросила.

В одиннадцать Инга встала. Ноги затекли, голова гудела (от вина? от камина? от него?) и нужно было уезжать: два часа по ночной трассе, бензин на лампочке, утром будильник в семь.

Дмитрий проводил до ворот. Шёл рядом — не слишком близко, не слишком далеко, на расстоянии вытянутой руки, точнее на расстоянии руки, которую хочется протянуть, но не решаешься.

У машины он остановился.

— Следующая пятница тринадцатого — в июне.

— Три месяца, — сказала Инга.

— Девяносто два дня, если считать.

— Ты будешь считать?

Пауза-трещина. Позади — камин, в глубине дома, ещё горел, оранжевое пятно в чёрном прямоугольнике двери.

— Я каждый раз считаю.

Он коснулся её руки. Не взял — коснулся; кончики пальцев по тыльной стороне ладони, два-три сантиметра кожи, мимолётно, почти случайно. Но Инга почувствовала всем телом — от запястья вверх, по руке, через плечо, вниз по позвоночнику. Не тепло, не холод. Третье. То, для чего нет слова, но тело знает.

Она села в машину. Завела двигатель. В зеркале заднего вида — он стоял у ворот, руки в карманах, и за ним дом, и в доме гас огонь.

По дороге домой Инга остановилась на обочине. Просто постояла. Пять минут, десять, может три — кто считал. Рядом поле, чёрное, плоское, без единого огня. Пахло полынью. И пеплом.

В кармане куртки она нашла веточку. Сухую, серебристую. Полынь.

Не помнила, как туда попала.

Дома кот обнюхал её кеды и зашипел. Первый раз в жизни. Отбежал, забился под кровать и просидел там до утра.

Инга открыла календарь. Июнь. Пятница тринадцатое.

Девяносто два дня.

Она начала считать.

Лифт дёрнулся. Остановился. Между этажами — вот это да. Двенадцатый и четырнадцатый. Тринадцатого, официально, здесь не было (застройщик был суеверен, видимо, или его жена, или кто-то из инженеров напугал анекдотом про гостиницы), и поэтому лифт просто перепрыгивал через него на плане, как через яму. Табло мигнуло — 13, потом ещё раз, потом погасло совсем.

Даша в спешке надавила на кнопку. Несколько раз. Телефон — чёрный экран, сигнала нет (конечно, между стенами), и она стояла в этой коробке, понимая, что застряла. Пятница. Марта тринадцатое. Если бы это была шутка, она бы посмеялась, честно. Но голос — мужской, откуда-то сверху, не из динамика и не в наушниках, а просто из потолка кабины:

«Не дёргай кнопки. Просто подожди.»

Она вздёрнула голову. Люк в потолке — технический, с заклёпками — был сдвинут, и в щель, которая была в ширину ладони, смотрели глаза. Тёмные или светлые — не разобрать; лампочка в лифте имела привычку моргать, как будто вместо спирали там было живое сердце.

Голос из неё не дрожал, но дышать стало как-то иначе.

— Ты кто?

— Сосед.

— С какого этажа?

Пауза. Длинная. И потом — звук, похожий на смешок, хотя смеялся ли он или это было что-то другое, она не разобралась.

— С тринадцатого.

Да ну. Четыре года в этом доме — сталинка, чёрный ход, потолки высокие, соседи в основном на пенсии, плюс две-три молодые семьи с детской коляской вечно в подъезде. И она знала дом. Знала, что двенадцатый — четырнадцатый. Между ними воздух, пустота, ничего. Это суеверие застройщика, сотни раз слышала эту историю, неважно. Факт оставался фактом: тринадцатого нет.

Но лифт стоял. Именно там.

— Открой люк пошире.

Он открыл, и звук был — металлический, пугающий, от которого в зубах отозвалось что-то неприятное, какая-то резонансная боль. Из щели проявилось лицо. Скулы как линии на чертеже, волосы тёмные, длинные (не модно длинные, а как от человека, который полгода не стригся и плевать ему), и возраст — непонятный. Тридцать? Сорок? Двадцать восемь? Такие лица врут с возрастом.

— Каждую пятницу тринадцатого лифт застревает здесь, — сказал он. — Я уже привык.

— Каждую?

— Угу.

Он сказал это как про расписание автобуса. Просто факт. Даша прислонилась спиной к стене, и зеркало позади неё выдало её во всей красе — растрёпанная (выходила за хлебом, три минуты, зачем переодеваться), в пальто поверх домашней футболки, волосы не причёсаны толком. Выглядела глупо. Ей было плевать. Почти.

— Как тебя зовут?

— Марк.

Имя встало в лицо, как рама к картине, — незаметно, но без неё всё распадается. Он сел на край люка, ноги свесил в кабину, и она увидела его ботинки: потёртые, кожаные, в царапинах. Ботинки человека, который много ходит или много бегает — не разобрать. Может быть, оба.

— А ты?

— Даша. Четырнадцать, сто два.

Он кивнул так, как будто он это уже знал.

Молчание.

Лампа перестала моргать (наконец-то), просто горела тускло, в четверть мощности, и кабина казалась меньше, чем была на самом деле. Уже. Теплей. Интимнее — если это слово вообще применимо к лифту. Даша ловила запах: не туалетная вода, что-то совсем другое. Дерево, дым — как от камина, а сталинка не имеет каминов, это невозможно.

— Ты реальный? — спросила она, и вопрос был идиотским, она это понимала, но он просто вылетел.

Марк протянул руку. Из люка, вниз. Ладонь тёплая, твёрдая, с мозолями.

— Проверяй.

Она коснулась. Только кончиками пальцев — и случилось что-то странное, не электрический удар (это кино дешёвое), а что-то другое. Гравитация сдвинулась. На полградуса. Пол перестал быть надёжным, а рука Марка вдруг стала единственной опорой в этой металлической коробке с зеркалами и кнопками.

Она отдёрнула пальцы.

— Боишься, — сказал он, не спрашивая.

— Нет. Да. Не знаю.

Он улыбнулся, и улыбка была трещиной в фасаде — быстрой, кривой, и за ней что-то чёрное. Не агрессивное. Но опасное.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Лифт стоит минут сорок обычно. Иногда час.

— Час?!

— Рекорд — два с половиной. Ноябрь был.

Даша село на пол. Прямо на грязный линолеум, поджав ноги, потому что стоять вдруг стало невозможно. Не от страха, нет. От чего-то другого. От присутствия. Марк — сверху, со своими ботинками, со своим дымом, со своей улыбкой — он занимал слишком много воздуха. Не физически. Как-то так.

— У меня кот дома, — сказала она. — Некормленый.

— Выживет.

— Наглый.

— Честный.

Они не говорили. Потом Даша начала, сама не понимая почему, рассказывать — ерунда, мусор. О работе (бухгалтерия, электронные таблицы, нечитаемый скучный ад). О том, как три года назад ушёл муж (к коллеге, какая оригинальность). О том, что хлеб лучше в "Перекрёстке" за углом, но там очередь, а она ненавидит очереди, поэтому ходит в "Пятёрочку" через дорогу, хотя хлеб там не такой. Слова, которые ничего не значили, просто звуки, заполняющие молчание.

Марк слушал. Молча. Иногда кивал. Его глаза в полумраке были чёрными, без зрачков, и она понимала, что смотрит в них дольше, чем нужно, дольше, чем прилично, дольше, чем безопасно.

— Теперь ты, — сказала она.

Он молчал. Долго — двадцать секунд, может, больше, и в тишине шахты это длилось как целая минута.

— Я живу на тринадцатом этаже, — повторил он. — Это всё.

— Его нет.

— Для тебя нет. Для меня есть. Был. Будет. Зависит.

— От чего?

Он наклонился. Из люка, вниз, и лицо было в полуметре от её лица, и она перестала дышать — не от страха, а потому что воздух стал вязким, как мёд, и его нужно было не вдыхать, а глотать.

— От того, хочешь ли ты его видеть.

Лифт дёрнулся резко. Лампа вспыхнула на полную. На табло загорелось: 14. Двери разъехались — коридор, её коридор, обои цвета грязи, коврик у двери соседей.

Она встала. Ноги ватные. Обернулась к люку — закрыт, никого. Люк был просто люк.

Она вышла. Ключи (руки дрожали, но только чуть-чуть). Дверь. Кот — серый, толстый, совершенно равнодушный — лежал на диване и посмотрел на неё с нежеланием что-либо менять.

Она подошла к окну. Посчитала окна в доме напротив — он был точно такой же, как её. Двенадцать этажей. Четырнадцать. Между ними — ничего. Тёмный проём, где не горело ни одного света.

А потом — горело.

Одно окно. Огонёк, тёплый, неровный, как от свечи. На этаже, которого нет. И в окне — силуэт, тёмный, неподвижный, повёрнутый к ней.

Даша стояла. Кот вскочил на подоконник, толкнулся лбом в стекло, заурчал.

В кармане пальто лежал клочок бумаги. Мятый, исписанный неровным почерком:

"Пятница. Тринадцатое. Апрель. Лифт. 23:00. Если захочешь."

Она скомкала его. Выбросила. Потом достала из мусорного ведра. Разгладила. Положила в ящик стола — тот самый, куда складываешь вещи, которые не нужны, но выбросить не можешь, почему-то.

Месяц. Тридцать один день. До следующей пятницы тринадцатого.

Даша выключила свет. Легла. Закрыла глаза.

Тёмная комната. И в ней — его лицо. Трещина-улыбка. Рука из люка. Теплая рука.

Уснуть не получилось до трёх ночи.

Лена закрывала цветочный в одиннадцать. Ровно. Всегда в одиннадцать, потому что после — на Пятницкой полная дыра, фонари горят через один, а последний, кто пришёл за тюльпанами (опять эти тюльпаны, красные, банальные, как открытка из двухтысячных), ушёл ещё в девять. Касса выключена. Было спокойно. Обычный день.

И вот — звякнула дверь.

Латунный звоночек — старый, она его обожала — дёрнулся и замер. Как вздох.

В дверях стоял мужчина. Высокий. Тёмное пальто, мокрое, на плечах капли — блестели, как мелкий бисер, дешёвый, но блеск есть блеск. Свет фонаря позади него, и вместо лица — силуэт. Контур. Ничего больше.

— Закрыто, — сказала Лена.

— Мне нужны чёрные георгины.

Она моргнула. Просто моргнула, потому что слова не складывались в смысл.

— Слушай, чёрные георгины — это не цветок. То есть цветок существует, но не чёрный. Тёмно-бордовые, почти как марсала. И их нет в марте. Это осень, сезон осени.

— Я знаю.

Он шагнул внутрь. Свет упал на лицо, и она наконец увидела: лет сорок, может больше. Лоб высокий, нос с горбинкой — как будто ломали когда-то и неровно срослось. Глаза. Не цветом — цвет обычный, серо-зелёный, в жёлтом свете ламп не разберёшь всё равно. Но выражение. Странное выражение такое, как у человека, который уже решил всё за себя и теперь просто ждёт, когда мир это заметит.

— У меня есть розы, — предложила Лена. Зачем? Не знает. — «Блэк Баккара». Чёрные, или близко к этому. В сумерках за чёрные сойдут.

— Нет.

— Тюльпаны?

Он посмотрел на неё так, как будто она предложила пластиковую ёлку на Новый год. Прямо так и посмотрел.

— Мне нужны именно георгины. Чёрные. Именно сейчас.

— Это невозможно, — сказала она.

— Я заплачу любую сумму.

Лена сложила руки на груди. Фартук был мокрый — вазы мыла перед закрытием — и от этого жеста побежал холод по предплечьям. Или не от жеста.

— Дело не деньги. Ботаника. Георгины в марте не растут. Просто не растут.

Он улыбнулся. Левый угол рта поехал вверх раньше правого — асимметрия, мелкая, но она её заметила. Потому что заметила вообще всё: шрам на виске, то, как держал руки — в карманах, но не расслабленно, а сжимал что-то внутри. И запах. Дождь, табак (трубочный, не сигаретный — она различала), и ещё что-то: сандал, может ветивер, в общем, один из тех ароматов, когда хочется одновременно ближе подойти и отступить на три шага назад.

— А если я скажу, что знаю, где они растут? — спросил он.

— В марте?

— В оранжерее. Двадцать минут отсюда.

— Чья оранжерея?

— Моя.

Пауза. Долгая пауза.

— Вы предлагаете мне ехать с вами. В машине. Ночью. В какую-то оранжерею, — Лена медленно говорила, прислушиваясь к словам, как будто были чужие. — Понимаете, как это звучит?

— Как безумие.

— Как начало криминальной хроники. Вы меня помните? Рост, волосы, особые приметы?

— Или как начало чего-то другого.

Он не давил. Стоял и ждал. Капли с пальто падали на кафель, и в этой тишине было слышно — кап, кап, кап — как метроном, считающий секунды, за которые она должна решить.

Лена подумала про завтра. Восьмое марта. Триста тюльпанов, которые нужно раскидать по букетам к семи утра. Маша — её помощница, вечно опаздывает. Толпа мужчин с растерянным выражением, говорят: «Ну, что-нибудь красивое, я не знаю, на ваш вкус». День. Обычный день. Предсказуемый, как восход.

А этот — непредсказуемый. Весь. Целиком.

Она сняла фартук.

— Двадцать минут, — сказала. — Если через двадцать минут я не увижу эти георгины — я такси и домой.

Машина пахла кожей и тем же ветивером. Он молчал весь путь; дворники скрипели, дождь усиливался. За окном — фонари, потом промзона, потом деревья. Лена смотрела на его руки. На руле. Пальцы длинные, ухоженные, но рабочие — руки человека, который ими работает. Художник? Врач? Музыкант? Кто угодно.

— Вы не спрашиваете, зачем мне георгины, — сказал он вдруг.

— Вы не спрашиваете, зачем я села в машину к незнакомцу.

— Значит, понимаем оба, что некоторые вещи объяснений не требуют.

Оранжерея была настоящая. Стеклянная, старая, железный каркас — из тех, что в начале прошлого века строили и как-то не снесли. Внутри — влажно, тепло, запах. Земля, зелень, цветение. Такой запах. Перехватило дыхание. Не от красоты — от масштаба. Восемь лет в цветах, но такого... никогда.

И они были.

Георгины.

Чёрные. Не почти, не тёмно-бордовые в сумерках. Чёрные, как вороно крыло, как мокрый битум, как зрачок. Целый ряд — десятки кустов, каждый цветок раскрыт полностью, лепестки изогнуты, будто скручены жаром.

— Это невозможно, — прошептала она. Присела на корточки, потрогала. Настоящий. Бархатистый. Живой. — Таких сортов не существует. Я все сорта знаю.

— Не все.

Он стоял позади. Близко. Тепло его тела — или ей казалось, в оранжерее и так душно, стёкла запотели, мир исчез, остался только этот: зелёный, чёрный, влажный.

— Я их вывел, — сказал тихо. — Семь лет. Скрещивание, отбор, неудачи, много неудач. Я агроном. Был. Сейчас... одержимый, наверное.

— Зачем?

— Потому что сказали, что невозможно.

Она выпрямилась и обернулась. Совсем рядом. В полумраке его лицо выглядело иначе — мягче, или стекло смягчало, размывало. Горбинка. Шрам. Глаза — видела теперь: зелёные, с ржавыми крапинками, как осенний лист, который меняет цвет.

— Срежьте, — сказал и протянул секатор. Рабочий, с потёртыми ручками. — Восемь штук. На завтра.

— Кому?

Он не ответил.

Лена взяла. Пальцы соприкоснулись — и вот тут, именно тут ударило. Как статическое, только глубже, внутрь, в то место, которое она считала давно замороженным, после развода.

Она резала. Считала. Раз. Два. Пять. Восемь. Цветы ложились на руку — тяжёлые, прохладные, невозможные.

— Я не смогу их продать, — сказала. — Если кто-то увидит — подумают, крашеные. Или что я спятила.

— Не для продажи.

— А для чего?

Он забрал секатор. Осторожно. Коснулся запястья — мимоходом, будто случайно, но она знала: случайностей в этой ночи нет.

— Для вас, — сказал.

Тишина.

Вода где-то капала. Ровно, мерно — как метроном из магазина, только теперь считал не секунды решения, а секунды после.

— Я не знаю вашего имени, — сказала Лена.

— Не узнаете. Не сегодня. Сегодня только цветы.

— Нечестно.

— Подарок. Подарки честными не бывают. Они бывают... — помолчал, подбирая слово, — необъяснимыми.

Он отвёз её назад. Молча. Дождь кончился; улицы блестели, фонари отражались в лужах, как опрокинутые свечи. У магазина остановился. Лена сидела, прижимая восемь чёрных георгинов, и думала, что это самый странный канун Восьмого марта в её жизни.

— Спасибо, — сказала она.

— Вы откроете завтра?

— В семь.

— Я приду в семь ноль одну.

— Зачем?

Он повернулся. В машине горел свет приборной панели — голубоватый, холодный — и его глаза стали другими: серыми, как мартовское небо, которое не решило ещё, дождь или снег.

— Покупать тюльпаны. Для мамы. Красные. Банальные. Как открытка из двухтысячных.

Лена рассмеялась. Громко, неожиданно для себя — смех вырвался, хриплый, как у человека, которого щекочут и он сдаётся.

Она вышла.

Дверь была заперта, ключ в кармане. Обернулась. Машина стояла, фары горели. Он ждал.

Восемь чёрных георгинов в руке. Запах ветивера на запястье — там, где коснулся.

Она вошла. Щёлкнул замок.

Машина уехала.

Лена поставила цветы в вазу — венецианское стекло, подарок бывшего, она хранила потому что красивая, — и села на табурет посреди магазина. Вокруг — тюльпаны, розы, хризантемы, обычные, возможные цветы. А посередине — восемь невозможных.

Часы показывали два ночи.

До семи — пять часов.

До семи ноль одной — пять часов и одна минута.

Она ждала.