Лента контента

Марта составляла натальные карты за деньги. За деньги — и вот тут граница чёткая: карточка, перевод, задача выполнена. Но верила в них? Верила. По ночам. Когда никто не видел, когда клиентки спали в своих квартирах и ждали, что завтра их карьера почему-то вдруг сдвинется с места. Марта перечитывала собственную карту и каждый раз находила в ней что-то, что не замечала вчера. Что-то неприятное — вот это слово.

Венера в первом доме. Управительница всего, что Марта ненавидела в себе. Мягкость. Потребность нравиться. Эта дурацкая привычка подстраиваться — и вот ты уже не ты, ты становишься эхом, отражением в чужом взгляде, и где-то в процессе теряешь то, что было когда-то. Может быть, это называется взрослением. Может быть, просто слабостью.

Четверг.

Он вошёл без записи. Кабинет на Литейном — три на четыре метра, шторы (бархатные, потому что в интернете написано, что это создаёт атмосферу; она и верила этому, и одновременно была в курсе, что это дешёвый трюк), стол из ИКЕА (честно, без лишних претензий), свечи. Не для мистики, нет, просто проводка дрянь, пробки вырубает, а продолжать работать нужно. Он вошёл и принёс с собой запах. Мороз. Петербургской сырости — нет, это совсем другое. Сухой, звенящий, почти что космический холод. И старое дерево. Дуб? Она потом много раз вспоминала этот момент. Дуб, нет, что-то другое. Кедр? Не знает.

— Мне нужна карта, — сказал он.

Голос низкий. Ровный. Как линия горизонта в степи, которую она никогда не видела, но представляла себе именно так — прямая, без шумов, без модуляций. Ни одной интонационной неровности. Марта таких голосов не слышала.

— Садитесь. Дата рождения?

— Двадцать девятое февраля.

Она подняла глаза. Сидящий только что момент был пропущен — он стоял. Всё ещё. Хотя стул прямо за ним. Высокий. Пальто тёмное, словно его шили не в этом столетии, а в каком-то другом, где мода была другой или вообще её не было. Лицо — знаешь, из тех лиц, которые потом не можешь описать. Ни одной запоминающейся черты, но всё вместе — запоминаются. Марта пыталась потом объяснить подруге. Нос. Обычный. Глаза серые. Или нет, может, не совсем серые. Господи, она не помнила, и это её раздражало — не помнить, не суметь выразить словами.

Но глаза.

Вот тут. Что-то дёрнулось в груди — знаешь, как когда пропускаешь ступеньку на лестнице и на секунду падаешь в пустоту. Зрачки нормальные, ничего необычного. Но вокруг радужки — полосы. Тонкие, едва видны, концентрические. Как кольца. Как иллюминатор старого корабля.

Сатурн.

Она тряхнула головой. Блик от свечи. Просто блик, ничего больше.

— Какого года? — спросила, смотря в монитор, потому что глаза её начали видеть всякую чепуху.

— Это важно?

— Для карты да.

Он помолчал. Не как человек, который вспоминает. Как человек, который решает, отвечать ли. И эта пауза была длинной, почти физически осязаемой.

— Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого.

Марта забила данные. Пальцы по клавиатуре. Сатурн в Скорпионе. Разумеется. Что ещё. Транзитный Сатурн, его, в оппозиции к её натальной Венере — если совместить карты, если представить, что они... Она этого ещё не вычислила, но холодное уже расползалось по пальцам. Как лёд в начале весны, когда он подтаивает и становится мягче, но холоднее всего.

Он приходил каждый четверг.

Не за картой. Карту она сделала за сорок минут, отправила файл, получила перевод — точно, ни копейки лишней, и это было странно, потому что люди часто округляют в большую сторону. Человеческое, знаешь. Но он — нет. Пришёл через неделю. И сел наконец (и она заметила, что сел, и это её расстроило, потому что значит, он прислушивается к тому, что она говорит молча). Смотрел молча, как она работает с другой женщиной. Посетительница его не видела. Буквально. Посмотрела в его сторону и спросила: «У вас кот сидит?» А никакого кота не было. Вот это было.

Марта не спрашивала, зачем он приходит. Она знала. Нет; не знала. Чувствовала. А это совсем другое, менее надёжное, менее логичное. Чувство — это не факт, это... ну, это вера. Её профессиональный минус.

Венера и Сатурн. Это в учебниках. Венера — тепло, кожа, персики в июле, поцелуи, глупые песни, красное вино, и вообще всё, что хочет ощущать жизнь. Сатурн — время, кости, молчание, гранит, вечность, всё, что холодит и отдаляет. И вот Венера хочет, чтобы Сатурн оттаял. Всегда. В каждой паре, которая приходила к ней «проверить совместимость». А Сатурн? Чего хочет Сатурн — кто знает. Сам Сатурн, может, не знает.

Конец марта. Он взял её за руку.

Без предупреждения. Без подготовки. Она наливала чай — себе, не ему; ему никогда не предлагала, и он не просил — и он просто накрыл её ладонь. Холодная рука. Сухая. Пальцы длинные, кожа тонкая, почти прозрачная. Как у людей, которые не бывают на солнце. Или вообще никогда не бывают.

— Что ты делаешь?

Марта не отдёрнула руку. После удивилась, почему не отдёрнула. Это было не в её планах.

— Проверяю.

— Что проверяешь?

— Температуру.

Его пальцы на её запястье. На артерии. На том месте, где пульс. И Марта услышала свой пульс — быстрый, глупый, венерианский, как у девочки, которой шестнадцать, а не тридцать два, и это было унизительно и необходимо одновременно.

— Ты тёплая, — сказал он. Словно диагноз ставил.

Ночью Марта построила синастрию. Их карты. Её и его. Рядом. И аспекты выстроились так, что она отстранилась от экрана. Квадрат его Сатурна к её Венере. Оппозиция. Соединение его Плутона с её Лунным узлом. Связь, которую астрологи называют кармической — слово, которое Марта терпеть не могла, потому что оно дешёво звучит, как в сериалах. Но сейчас. Сейчас оно звучало точно. Неожиданно, хирургически точно.

В следующий четверг он пришёл на сорок минут позже. Марта уже решила, что не придёт. Облегчилась. Потом поругала себя за облегчение. Потом услышала звонок в дверь.

На нём не было пальто. Рубашка, тёмная, расстёгнута на горло. На шее — шрам. Тонкий, бледный, старый. Она не спросила откуда. И это было новое в их общении — то, что она не спросила.

— Я уеду, — сказал он.

Никакого привета, никаких слов для разминки.

— Куда?

— Далеко.

В груди натянулось что-то — верёвка между рёбрами, мокрая, тяжёлая, сохнет там и тянет в разные стороны.

— Когда?

— Скоро.

Она встала. Подошла. Он не двинулся — правда Сатурна, да; Сатурн не идёт навстречу, Сатурн ждёт, чтобы ты сама преодолела расстояние, эти миллионы километров холодного вакуума между орбитами, чтобы сама сделала шаг.

Её ладони на его груди. Через рубашку. Холод. Но под ним, глубоко, как ключ подо льдом, что-то билось. Медленно. Очень медленно. Как тикание часов, которые идут не в нашем времени.

— У тебя пульс сорок, — прошептала она.

— Сорок два, — поправил он. И впервые улыбнулся. Одним углом рта. Экономно. Как если бы улыбка была ценным ресурсом, который нельзя просто так транжирить.

Она поцеловала его.

Не потому что хотела. Хотя хотела, конечно хотела, проклятая Венера в первом доме, она всегда хочет. Но потому что нужно было узнать. На вкус. Есть вещи, которые узнаёшь только ртом; всё остальное — литература, газета, интернет, неправда.

Холодно. А потом... нет. Жар. Резкий, странный, как если бы кто-то переключил сезон с декабря прямо на август одним щелчком пальца. Его руки на её спине. И пальцы уже не лёд, а огонь. И Марта думает: может, Сатурн просто ждал. Все эти кольца вокруг — не стены же, антенны. Настроены на определённую волну. На её волну.

Он ушёл в четыре утра.

На столе оставил кольцо. Серебряное, тонкое, без камня, без украшений, просто полоска металла. Внутри гравировка, которую Марта рассматривала потом с лупой, как сумасшедшая: координаты. Широта, долгота.

Она вбила их в карту. Точка в Атлантике. Ничего. Вода. Холодная, пустая, бесконечная вода.

Окей, может быть, не совсем ничего. Может быть, что-то есть. Может быть.

Он больше не пришёл в четверг. И в следующий. И через месяц.

Марта носит кольцо на среднем пальце левой руки — палец Сатурна, она знает астрологию, пальцы, соответствия. Иногда, ночью, серебро становится холоднее, чем температура воздуха в комнате. На десять градусов? На двадцать? Она не мерила. Ну, мерила. Термометр прикладывала как идиотка. На двадцать три.

Это невозможно.

Она ждёт четверга.

Инна рисовала круг мелом. Обычным, школьным — белым, который крошится и пачкает пальцы. Гримуар. Вот так просто, на антресолях, среди забытого барахла, среди коробок с чем-то ненужным, — там он лежал, когда она лезла искать зимние сапоги. Кожаная обложка, страницы хрупкие, совсем как сухие листья, которые ломаются в пальцах. На третьей странице — пентаграмма. На седьмой — список. Свечи. Полынь. Капля крови.

В общем, Инна в это не верила. Ни в демонов, ни в гороскопы, ни даже в понедельник как в какой-то там проклятый день. Но была пятница, был март, и вот парень ушёл — две недели назад, забрал кофеварку, забрал что-то главное, что называют реальностью, и оставил только пустой холодильник. Книга пахла чужим табаком. И ещё чем-то: сладким, но неприятным, как засохшая ваниль в шкафу. Инна подержала её, понюхала, подумала: почему нет. Какая, собственно, разница.

Паркет скрипел.

Она начертила круг. Кривой, честно говоря; геометрия — это было не её, даже в школе, даже теперь, спустя столько лет, когда уже забыла половину учёбы. Поставила свечи: пять штук, чайные, из IKEA, потому что гримуар не указал, откуда их брать. Полынь купила в аптеке, у той фармацевтки, которая смотрит странно на любой запрос, но всё равно молчит и отпускает. Кровь — уколола палец иголкой, выдавила каплю на край мелового контура, и вот тогда поймала себя на мысли: выглядит это довольно жалко. Совсем печально.

Потом прочитала слова.

Не латынь. Или латынь? Кто знает. Что-то шершавое, совсем не для человеческого языка; слоги цепляются за нёбо, путаются. Инна запиналась, возвращалась, начинала сначала. Свечи горели ровно, занудно. Ничего. Разумеется, ничего.

Дочитала. Выдохнула. Села на пол — и тогда почувствовала.

Сквозняк.

Окна были закрыты, конечно. Сквозняк шёл снизу, из-под паркета, откуда старые перекрытия и столетняя пыль, и холодок — нет, не совсем холодок. Тепловатый, как если бы кто-то стоял рядом и дышал ей в лицо, вот так, слишком близко.

Свечи погасли. Все пять. Одновременно, словно кто-то защипал каждый фитиль пальцами. Темнота навалилась, плотная-плотная, и Инна успела подумать две вещи: что верхний свет не включила, и что с воздухом что-то не то. Воздух стал иным — гуще, плотнее. У воздуха появился вес.

— Криво начертила, — сказал голос.

Не из темноты. Откуда-то изнутри — из под рёбер, из того места, где обычно ломит от страха. Но Инна не боялась. Вот это было странно, правда. Тело должно было ответить — адреналин, дрожь, всё как положено. Вместо этого — разливающееся тепло, медленное, как глинтвейн на пустой желудок, как что-то, что можно пить, глоток за глотком.

— Кто здесь?

Глупый вопрос. Она же знала.

Свечи вспыхнули. Но пламя было другим — багровым, тяжелым; не горело, а тлело, как если бы каждый огонёк решил медленно умереть. В этом красном свете она увидела.

Он стоял в круге. Высокий — нелепо, абсурдно высокий для квартиры с потолками два шестьдесят. Волосы чёрные, глаза чёрные, костюм чёрный — всё чёрное, кроме лица, бледного, как белая бумага, на которую забыли напечатать текст. Лицо. Она не смогла подобрать слово. Красивое? Нет. Правильное? Ближе, но нет. Лицо, от которого невозможно отвести глаз, хотя понимаешь, что надо бы, надо просто отвести и готово.

Надо бы.

— Ты демон, — сказала Инна. Не спросила — констатировала, как факт. Голос не дрогнул, и сама она удивилась.

— А ты не ведьма, — ответил он. Голос обычный, человеческий; низкий, хрипловатый немного, как у того, кто редко разговаривает. — Мел школьный. Свечи ароматизированные. Полынь аптечная, в пакетике. Ты вообще понимаешь, что произнесла?

— Нет.

Он наклонил голову. Совсем чуть-чуть, может, на пять градусов — и этот жест, такой ничтожный, такой просто механический, прошёлся по позвоночнику Инны, как ноготь по стеклу. Приятно-неприятно, невыносимо-приятно одновременно.

— Контракт, — сказал он. — Ты прочитала контракт. Условия, обязательства, сроки. Всё как у вас, у людей. Бюрократия везде, даже там, внизу.

— Я не подписывала никакой контракт.

— Кровь. — Он кивнул на высохшую каплю. — Это подпись. Надо было читать внимательнее. Впрочем, кто читает.

Инна встала. Ноги держали, и это было неправильно. Она стоит в двух метрах от того, что не должно существовать, но чувствует не испуг — а что-то другое. Любопытство. И ещё что-то горячее, неуместное, почти постыдное.

— Что в контракте?

— Тринадцать ночей. — Он поднял руку, пальцы его длинные, совсем не человеческие; она заметила это только сейчас, и, заметив, сразу забыла, потому что он улыбнулся, и улыбка была намного хуже пальцев. — Я здесь тринадцать ночей. Потом — ты решаешь.

— Что решаю?

— Остаюсь или ухожу.

Тишина. Не квартирная, с холодильником и соседями — а другая. Первобытная. Та, которая была до всяких звуков.

— А если я прямо сейчас хочу, чтобы ты ушёл?

Он шагнул. Из круга — просто так, легко, как будто мел ничего не значил. (Наверное, не значил. Никогда не значил, вероятно.) Инна не отступила. Хотела — нет, хотела отступить, но не отступила.

— Хочешь?

Он стоял слишком близко. Пахло дождём и горьким. Не серой, не дымом — горькие травы, которые растут вдоль забытых дорог. Она заметила, что зрачков у него нет — только радужка, тёмно-карая, почти чёрная, сплошь. И когда заметила — почувствовала, как от живота поднимается тепло, медленно, неотвратимо, как лихорадка поднимается ночью.

— Нет, — сказала она. И сама не поняла, на какой вопрос ответила.

Он протянул руку. Не к ней — мимо, к полке, где остывший чай в чашке. Взял, сделал глоток; посмотрел с таким видом, что Инна подумала бы — разочарование, если бы он был человеком.

— Чай без сахара, — сказал он. — Серьёзно?

Инна фыркнула. Просто так, некстати, нелепо — и вот эта нелепость, эта чушь вдруг что-то сломала между ними. Какой-то невидимый барьер рассыпался, как пепел.

— Сахар в шкафу, — ответила она.

Он нашёл сахар. Положил три ложки; размешал пальцем — длинным, странным пальцем — и Инна смотрела и думала: я ненормальная. Совершенно. Или сплю. Или сошла с ума, да.

Но чай был настоящий. И квартира. И мел на паркете.

— Тринадцать ночей, — повторила она. — А днём что?

— Днём меня нет. Не прячусь, не сплю — просто не существую. Растворяюсь, как... — Он помедлил. — Как сахар в чае. Только в обратную сторону.

— Это бессмыслица.

— Всё бессмыслица.

Он поставил чашку. Повернулся. В багровом свете умирающих свечей его лицо выглядело иначе — мягче, похоже на человеческое; или, может, Инна просто привыкала. Люди ко всему привыкают, она читала об этом где-то, но сейчас не помнит где, потому что думать рядом с ним невозможно. Мысли наползают, склеиваются, становятся бесполезными.

— Первая ночь, — сказал он. — Обычно самая скучная. Вопросы, недоверие, попытка изгнать. Ты пропустила третий пункт.

— Я не пытаюсь тебя изгнать.

— Я заметил.

Он смотрел. Без зрачков, без дна, без того, за что можно зацепиться взглядом — и вот тогда она поняла: так тонут. Не в воде. В чужих глазах, в присутствии, в запахе трав и дождя. Тонут и не зовут помощь, потому что на дне — тоже можно дышать. Наверное. Она не проверяла.

Свечи кончились.

Темнота. Мягкая на этот раз, домашняя — и в этой темноте его рука нашла её руку. Тёплые пальцы. Длинные. Неправильные.

— Тринадцать ночей, — прошептала Инна. — А потом?

— Потом ты узнаешь.

— Что узнаю?

— Хочешь ли ты, чтобы я остался.

Она сжала его пальцы. Крепко, до побелевших костяшек; и внутри, там, где должен быть страх, вместо него — другое. Голодное. Тёмное. Похоже на то багровое пламя. Горящее.

Мел на паркете стёрся — она наступила на линию, когда подошла к нему; и круг, кривой, неумелый, перестал быть кругом. Стал просто белой пылью на досках.

Дождь. За окном он начался как-то сразу, без предупреждения. Петербург, март — чего ещё ждать. Капли стучали по подоконнику, и этот звук был единственным нормальным в комнате, где пахло полынью, ванилью, мокрой землёй.

— Я даже не знаю твоего имени, — сказала Инна.

— Имени у меня нет. Были — но я их отдал. Все. Давно.

— Кому?

— Тем, кто хотел остаться.

Пауза. Дождь. Его дыхание, которого не должно быть.

— Тогда я дам тебе имя, — сказала она. — Потом. Когда пойму.

Он наклонился. Близко — так, что она видела прожилки в радужках, тёмно-золотые, как трещины в старой иконе. Губы рядом, почти касаются; и запах — дождь, полынь, что-то, чему нет названия.

— Осторожно, — шепнул он. — Имя — это привязка. Дашь мне имя — и я стану реальнее.

— Реальнее чем что?

— Чем ты готова.

Он отстранился. Резко, как обожжёшься; и Инна ощутила отсутствие физически — холод, там, где было тепло. Пустоту.

Двенадцать ночей.

Остаток.

Она подобрала мел. Повертела в пальцах. Белая крошка осыпалась. Завтра вечером начерчу ровнее, подумала она.

Потом подумала: зачем.

Он стоял у окна, спиной, и дождь рисовал на его силуэте линии — такие же кривые, как её круг, как этот вечер, как всё, что будет следующие двенадцать ночей.

Инна улыбнулась.

Впервые за две недели — настоящей улыбкой.