Лента контента

Есть такая игра — представить, что было бы, если. Что было бы, если бы один-единственный редактор в лондонском Bloomsbury Publishing не взял рукопись про мальчика-волшебника домой, чтобы его восьмилетняя дочь её прочитала? Наверное, кто-то другой издал бы, рано или поздно. Или нет. Мы никогда не узнаем.

Зато мы знаем кое-что другое: за несколько месяцев до этого та же самая рукопись Джоан Роулинг прошла через руки двенадцати издательств. Двенадцати. И каждое сказало что-то вроде «нет» — некоторые вежливо, некоторые с объяснениями, которые сейчас читаются как документальное свидетельство о профессиональной слепоте. Это не исключение. Это правило.

Джек Лондон получил шестьсот — шестьсот! — отказов, прежде чем напечатал первый рассказ. Не шестьдесят. Шестьсот. Человек мог бы оклеить ими квартиру. Он собирал письма в пачки, перевязывал верёвкой, зачем-то хранил. Может, чтобы было что бросить в камин зимой. Может, просто злился — кто его знает.

Агата Кристи пять лет безуспешно пыталась издать первый детектив. Пять лет — для понимания масштаба: к тому моменту как рукопись наконец взяли, Первая мировая уже кончилась, мир стал совершенно другим. Издательство The Bodley Head в конце концов согласилось, но на таких условиях, что Кристи почти ничего не заработала с «Таинственного происшествия в Стайлз». Ничего — с книги, которая дала старт самой продаваемой в истории серии детективов.

Уильям Голдинг. «Повелитель мух». Двадцать один отказ — двадцать один редактор прочитал про детей на острове и решил: не надо. Один из них написал что-то вроде «скучно и нереалистично». Нереалистично — про книгу, ставшую обязательным чтением в школах по всему миру. Человек с правом решать.

Хорошо. Ладно. Но дальше — интереснее. Набоков и «Лолита»: тут рукопись не просто отвергали — её боялись. Четыре американских издательства отказали прямо, без долгих объяснений. Книгу в итоге напечатало парижское Olympia Press — специализировавшееся, скажем так, на литературе совсем для взрослых, в одном ряду с изданиями, которые и сейчас не принято называть в приличном обществе. Набоков говорил, что стыдился этого соседства. Но выбора не было: либо Olympia Press, либо рукопись в ящике стола.

«Лолита» вышла в 1955 году. Через три года «Нью-Йорк Таймс» назвала её одной из лучших книг, когда-либо написанных на английском языке. Те же самые американские издательства, которые отказали, потом, конечно, рвали на себе рубашки — фигурально; буквально — не видел, не присутствовал.

Джордж Оруэлл и «Скотный двор» — это уже отдельный жанр, назовём его «отказ из трусости». Книгу не просто отвергали; от неё отказывались по политическим соображениям. Шёл 1944 год, СССР был союзником Британии, и сатиру на советский режим издавать считалось неудобным. Victor Gollancz — отказ. Jonathan Cape — отказ. Министерство информации неформально рекомендовало не печатать. Т.С. Элиот, работавший тогда в Faber & Faber, написал Оруэллу подробное письмо с объяснением позиции. Письмо сохранилось. В нём, если совсем коротко: свиньи — неубедительные революционеры, нужна более позитивная точка зрения. Т.С. Элиот. Нобелевский лауреат по литературе. Написал про свиней.

«Скотный двор» в итоге разошёлся тиражом больше двадцати миллионов экземпляров. После смерти Оруэлла — который умер в сорок шесть лет от туберкулёза, так и не увидев настоящего масштаба того, что сделал.

Марсель Пруст — история, про которую вспоминают реже, хотя она прекрасна в своей абсурдности. Первый том «В поисках утраченного времени» получил отказ от Gallimard — главного французского издательства, которое потом на этом романе сколотило часть своей репутации. Андре Жид лично читал рукопись — и лично отказал, назвав её рыхлой и перегруженной деталями. Много лет спустя Жид признал, что это была одна из самых жгучих ошибок его жизни. Дословно: «одно из самых болезненных сожалений, которые меня терзают». Пруст напечатал книгу за свой счёт в маленьком издательстве Grasset; роман взял Гонкуровскую премию. Gallimard потом выкупил права. Разумеется, выкупил.

Вот что на самом деле интересно в этих историях. Не сам факт ошибки — это понятно, редакторы тоже люди, у людей бывает пятница. Интересно другое: в каждом случае есть конкретный человек, который написал конкретное письмо с конкретным объяснением, почему нет. И эти объяснения звучали разумно — в момент написания. «Фэнтези для детей не продаётся в таких объёмах». «Политическая сатира сейчас неуместна». «Роман слишком медленный и длинный». Всё это — суждения людей, которые понимали рынок. Или думали, что понимают.

Беда в том, что настоящее новаторство всегда выглядит как ошибка. Именно потому, что оно новое — оно не вписывается в существующие категории. Редактор смотрит на рукопись и думает: для чего это? Для кого? Похоже на... нет, не похоже ни на что знакомое. А всё, что не похоже ни на что успешное — это риск. И риск отклоняют; так работает любой бизнес, построенный на предсказуемости.

У Джека Лондона была тетрадь, куда он вклеивал отказы. Рядом с каждым — дата и название рукописи, просто для учёта. Когда рукопись наконец брали — делал пометку рядом. Со временем пометок в тетради стало больше, чем отказов. Шестьсот отказов — и потом пометки. Может, в этом и весь секрет: не верить письмам, которые хотят решить за тебя, стоит ли продолжать.