Лента контента

Лиссабон стоит на семи холмах, как Рим, только мокрее. Альфама — самый старый район, лабиринт, в котором жители ориентируются по запахам: тут сардины жарят, тут стирку вешают, тут фаду поют по вечерам. Трамвай номер двадцать восемь карабкается по Руа-да-Кондеш, дребезжа, как старая шкатулка.

Жоао держал кондитерскую на Руа-душ-Бакальяуэрос — в самой нижней части Альфамы, ближе к Тежу. Кондитерская называлась «Падария да Аво» — «Пекарня Бабушки», в честь его бабушки Розы, которая ее открыла в сорок седьмом году.

Жоао пек пастейш-де-ната. Те самые португальские заварные пирожные. Лучшие в районе, многие говорили — лучшие в Лиссабоне, хотя признаваться не хотели, потому что в Белене стоит знаменитая «Каза Пастейш», и положено хвалить ее.

Ему было сорок семь. Не женат. Жил в той же квартире, что и работал: первый этаж — пекарня, второй — дом. Подъемник еды между этажами — старый, еще бабушкин, на тросах.

Любил две вещи: фаду в исполнении Амалии Родригеш (других не признавал, говорил «после Амалии — пустота») и красное вино «Дауро» из лавочки Сезара на углу.

Рецепт пастейш у него был свой. Не от бабушки. Бабушкин — обычный, традиционный. Свой — он разработал в тридцать пять, после смерти матери, когда занялся выпечкой всерьез. Тесто — слоеное, тоньше бумаги. Крем — заварной, с лимонной цедрой и щепоткой корицы. Температура духовки — двести семьдесят градусов. Время — ровно девять минут двадцать секунд.

И еще одно. Он никогда не пек, если у него была свежая рана.

Это была семейная примета. Бабушка говорила: «Кровь в тесте — несчастье на год». Жоао не верил в приметы — но придерживался. Срезал палец, порезал руку — закрывал пекарню на день. Открывал, когда заживало.

В октябре одиннадцатого года к нему пришла клиентка. Молодая женщина, лет двадцать пять, темные волосы, бледная, в черном платье, как из старого фильма. Она стала приходить каждый день. Заказывала шесть пастейш. Платила, никогда не разговаривала, кроме «Боа тарде».

Жоао думал, она в трауре. Не приставал.

В декабре, в холодный день, когда с Тежу дул сырой ветер, он порезал палец, нарезая лимонную цедру. Глубоко. Кровь капнула в крем. Одна капля.

Он посмотрел.

Капля — маленькая, красная — растворилась в желтой массе. Не было видно.

Жоао постоял. Подумал. Бабушкина примета. Закрыть пекарню?

Но завтра — Святой Николай, заказов много. Денег и так не хватало. Он не закрыл. Он размешал. Испек. Продал.

Вечером, когда мыл посуду, по радио шел вечерний эфир. Сосед-радиолюбитель ловил пиратскую станцию — у нее была странная программа, русский рок и португальские субтитры. ДДТ.

«Это все, что останется после меня,
Это все, что возьму я с собой»

Жоао мыл противни. Не слушал толком.

На следующий день женщина в черном пришла. Купила шесть пастейш. Молча. Ушла.

Вечером — стук в дверь. Жоао открыл. На пороге — она. Без пакета. С чем-то завернутым в газету.

— Сеньор Жоао. Вы испекли вчера с кровью. Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствую. Я все чувствую.

Она развернула газету. В ней лежали те самые шесть пастейш. Со вчерашнего дня. Не съеденные. Они были — он смотрел и не верил — целые. Не зачерствели. Не покрылись плесенью. Свежие.

— Я не ем такое, — сказала она. — Я не могу. Но я не могу и выкинуть. Возьмите обратно. Сожгите.

— Я... — начал Жоао.

Женщина смотрела на него очень спокойно. Глаза у нее были — он только сейчас заметил — слишком темные. Без зрачков. Просто черные.

Кошка во дворе — рыжая, чужая, не его — забралась за ее спину, посмотрела на пастейш в газете и зашипела. Долго, утробно.

— Меня зовут Розалинда, — сказала женщина. — Я ваша бабушка. Я умерла в шестьдесят восьмом. Вы меня не помните, вы были маленький.

Она положила газету на порог и пошла прочь. Свернула в переулок. Исчезла.

Жоао стоял в дверях. На улице холодало. Тежу шумел вдалеке.

Он взял газету. Внес в дом. Развернул камин. Сжег все шесть пастейш — они горели странно, дольше обычного, как будто внутри был жир, не крем.

С тех пор он соблюдает примету. Если порез — не печет. Если нарыв — не печет. Даже если заусенец — день перерыв.

Кондитерская работает. Туристы хвалят. Пастейш-де-ната «Падария да Аво» — лучшие в Альфаме.

Иногда, очень редко, к нему приходит женщина в черном. Ничего не покупает. Просто стоит у витрины. Смотрит. Уходит.

Жоао кивает ей. Она кивает в ответ.

Это его бабушка. Они теперь хорошо ладят.