Лента контента

Нана приехала в Тбилиси хоронить запах.

Звучит странно — но так оно и было. Сестра умерла в январе, в Москве, и все, что осталось, — квартира на улице Шавтели, в Старом городе, пропитанная жасмином и чем-то еще, чему Нана не могла подобрать название. Сладковатое. Тяжелое. Как увядшие цветы, которые забыли выбросить.

Она прилетела двадцать третьего марта. Тбилиси встретил дождем — мелким, ленивым; он не столько шел, сколько висел в воздухе, как занавеска из бисера. Таксист на Руставели говорил без умолку: про то, что весна ранняя, что каштаны уже набухли, что «генацвале, какой район, Абанотубани? красивое место, красивое...»

Квартира сестры — второй этаж, балкон с резными перилами, выходит во двор-колодец, снизу пахнет хинкали и мокрой штукатуркой. Нана открыла дверь и стояла на пороге минуты три.

Жасмин ударил в лицо.

Потом — три дня тумана. Не метафорического. Настоящего тумана, который поднимался от серных источников Абанотубани, полз по переулкам, облизывал кирпичные купола бань, забирался в подъезды. Нана разбирала сестрины вещи, находила странное: записку «Не ходи к мосту после полуночи», билет в театр Габриадзе на дату после смерти, фотографию мужчины — темные глаза, темное пальто, лицо красивое настолько, что хотелось отвернуться.

На обороте фотографии — одно слово. «Арчи.»

Она встретила его на четвертый день.

Мост Мира — стеклянный, изогнутый, похожий на гигантскую медузу — ночью подсвечивается изнутри, и отражение в Куре дрожит, как будто река боится. Нана шла по мосту без цели, без мыслей; март в Тбилиси — это когда запах цветущего миндаля перемешивается с выхлопными газами и дудуком откуда-то из-за угла, и ты не знаешь, к чему прислушиваться.

Он стоял у парапета. Темное пальто. Те самые глаза.

— Ты Нана, — сказал он. Не спросил. Сказал.

Она должна была испугаться. Развернуться. Вместо этого:

— Вы знали мою сестру.

Он улыбнулся. Улыбка была — как трещина в фасаде: красивая, если не задумываться, что за ней.

— Я знаю всех, кто приходит к этому мосту ночью.

Абанотубани пахнет серой. Это написано в каждом путеводителе. Но никто не пишет, что ночью запах меняется — становится резче, гуще, с металлическим привкусом; как будто под землей кто-то открыл дверь, за которой горячее, чем положено.

Арчи привел ее в баню Орбелиани — ту самую, с голубым фасадом, минареты по бокам, открытки и туристы. Только не ночью. Ночью баня была закрыта.

— У меня ключ, — сказал он, и Нана не спросила откуда.

Внутри — гулко, сыро, темно; огоньки свечей (откуда свечи в закрытой бане?), и пар, пар, пар — он заполнял пространство, как живое существо, как что-то, у чего есть намерения.

— Твоя сестра приходила сюда, — голос Арчи отражался от каменных сводов, множился, распадался на слоги. — Каждую ночь. Последние три месяца жизни.

— Зачем?

— За тем же, за чем все. Она хотела поговорить с кем-то, кого уже нет.

Нана села на каменную скамью. Горячая. Сера щипала глаза.

— Это бред.

— Конечно, бред, — согласился он. Легко. Слишком легко. — Но ведь ты тоже хочешь поговорить с ней? С Кетеван?

Он назвал имя сестры, и Нана поняла, что бред — не бред.

Он предложил сделку на пятый день. Они сидели в духане на Сионской улице — в том, который без вывески. Просто дверь в стене, за ней ступеньки вниз, подвал, столы из темного дерева, вино в глиняных кувшинах; место, куда не водят туристов. Место для тех, кто знает.

Арчи пил мукузани. Нана — воду. Руки дрожали, и она злилась на них за это.

— Я могу дать тебе одну ночь, — сказал он. — Одну ночь с Кетеван. Она будет здесь — настоящая, живая, теплая. Вы поговорите обо всем, о чем не успели.

— Цена?

Пауза. Он поставил бокал. Вино оставило на его губах темный след — просто вино. Просто темный след.

— Поцелуй.

— Что?

— Один поцелуй. Мой. Тебе. После которого часть тебя останется со мной. Навсегда.

Тбилиси ночью — город, который не спит, а дремлет; вполглаза, ворочаясь с боку на бок, бормоча сквозь сон голосами бродячих котов и далекой музыкой с балконов. Нана ходила по улице Шавтели, мимо театра марионеток с его кривой башенкой и ангелом наверху, мимо церкви Анчисхати — самой старой в городе, шестой век, стены помнят еще Сасанидов — и думала о том, что ей предложили.

Часть тебя. Какая часть? Память? Чувство? Способность любить? Он не уточнил. Может, специально.

(Вот тут Нана должна была уехать. Любой нормальный человек уехал бы. Но Нана не была нормальной — она была виноватой. Три года не звонила сестре. Три года. И теперь Кетеван мертва, а Нана жива, и между ними — невысказанные слова, штук тысяча, не меньше.)

Она согласилась.

Седьмой день. Баня Орбелиани. Полночь.

Арчи ждал у двери — и он был другим; или Нана впервые увидела его по-настоящему. Бледный. Не «аристократически бледный», как пишут в романах, а бледный как человек, который забыл, что значит быть теплым.

Внутри было жарко. Пар. Свечи. И — Кетеван.

Она сидела на каменной скамье, живая, теплая, в своем дурацком зеленом свитере с оленями, который Нана ненавидела, а Кетеван носила назло.

Живая.

— Привет, сестренка, — сказала Кетеван и улыбнулась. Ямочка на левой щеке. И Нана бросилась к ней, и обняла, и плакала, а Кетеван гладила ее по голове и шептала колыбельную по-грузински — их колыбельную, мамину.

Они проговорили до рассвета.

О детстве — двор на Мтацминда, кривая лестница на третий этаж, соседский мальчик Гия, который таскал им тутовник. О маме. О том, что Нана не звонила, и Кетеван знала, и не злилась: «Я понимала, Нана, ты строила жизнь, мы все строим жизнь, пока она не рассыпается.»

— Кто он? — спросила Нана.

Кетеван молчала. Долго. Потом:

— Тот, кто стоит у порога. Ни внутри, ни снаружи. Он не злой, Нана. Он... голодный.

Рассвет пришел — розовый, наглый, — и Кетеван начала таять. Не исчезать — таять, как воск; медленно, с краев.

— Не плачь, — сказала сестра. — Мне хорошо. Там — хорошо. Только скучно иногда.

Исчезла.

Нана стояла одна в пустой бане. Пар осел. Камни остыли. Свечи — до огарков. Пахло серой и — на одну секунду — жасмином.

Арчи ждал снаружи. Рассвет красил его лицо розовым, и он был красив — невозможно, неправильно красив; так не бывают красивы живые.

— Спасибо, — сказала Нана. Искренне.

— Моя часть, — напомнил он.

Поцелуй.

Его губы были холодными — не как лед, а как камень; как стены Анчисхати, которые стоят шестнадцать веков. И когда он поцеловал ее, Нана почувствовала — провал. Как будто из нее вынули ящик; не самый большой, но заметный. Как будто убрали одну частоту из звука, и музыка все еще играет, но что-то не так.

— Что ты забрал? — прошептала она.

— Узнаешь. Со временем.

Нана улетела через два дня. В аэропорту она сидела у гейта и пыталась вспомнить голос сестры.

Не могла.

Лицо — да. Свитер с оленями — да. Ямочка на щеке — да. Но голос; тот голос, который шептал колыбельную; голос, ради которого она отдала что-то — этот голос исчез. Как будто его стерли.

В кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер.

Тишина. Потом — серный запах, невозможный через динамик, но она его чувствовала.

— Я буду скучать, Нана, — сказал Арчи. — До следующей сделки.

Гудки. Длинные. Равнодушные.

За окном Тбилиси лежал внизу — рыжий, теплый, чужой. Город, который забрал у нее больше, чем обещал вернуть. Нана прижалась лбом к стеклу.

Где-то там, под серными куполами, Арчи стоял у моста и ждал следующую.