Лента контента

Тридцать лет — это много или мало? Для человека — почти половина жизни. Для поэзии — мгновение. 28 января 1996 года в Нью-Йорке остановилось сердце Иосифа Бродского, а мы до сих пор спорим, гений он или графоман с Нобелевкой. И знаете что? Это лучшее, что могло случиться с его наследием.

Давайте честно: сколько людей, повесивших портрет Бродского над письменным столом, реально прочитали «Часть речи» целиком? Не отрывки из инстаграма, не цитаты на кружках, а все сорок стихотворений подряд? Бродский стал иконой, брендом, мемом — и это одновременно триумф и трагедия. Его строчки украшают татуировки людей, которые не отличат ямб от хорея. Но, может, так и надо?

Вот вам парадокс номер один: Бродский — самый цитируемый и самый непонятый русский поэт второй половины двадцатого века. «Не выходи из комнаты» превратилось в гимн интровертов и мизантропов, хотя стихотворение — про экзистенциальный ужас, а не про уютные выходные с пледом. «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать» стало мантрой эмигрантов, забывших, что Бродский всю жизнь тосковал по Питеру и умер, так и не вернувшись.

Но хватит о грустном. Давайте о том, почему этот рыжий еврей из коммуналки на Литейном до сих пор актуален. «Остановка в пустыне» — сборник 1970 года — читается сегодня как пророчество. Там есть всё: распад империи, одиночество в толпе, бессмысленность государственной машины. Бродский писал о советской действительности, а попал в нашу. Это талант или проклятие — вопрос открытый.

«Урания» восемьдесят седьмого года — это уже другой Бродский. Американский, нобелевский, уставший. Но даже уставший Бродский выдаёт строчки, от которых мурашки: «Время создано смертью». Попробуйте переварить это за утренним кофе. Он вообще любил такие фокусы — подсунуть читателю философскую бомбу под видом лирического этюда.

А теперь о том, о чём молчат на литературных вечерах. Бродский был тем ещё снобом. Его эссе — это мастер-класс по интеллектуальному высокомерию. Он мог разнести в пух и прах любого современника, причём делал это с улыбкой и цитатами из Одена. Преподавая в американских университетах, он требовал от студентов учить стихи наизусть — по двадцать страниц в неделю. Представьте реакцию современного студента на такое задание.

Но вот что важно: это высокомерие было заслуженным. Человек без высшего образования, которого советский суд назвал «тунеядцем», стал лауреатом Нобелевской премии. Человек, которого выгнали из собственной страны, переизобрёл русскую поэзию на чужом языке. Когда у вас за плечами такая биография, вы тоже имеете право на снобизм.

Влияние Бродского на современную русскую поэзию — отдельная история. Половина молодых поэтов пытается ему подражать. Вторая половина — яростно отрицает. И то, и другое — комплимент. Его длинные строки, его переносы, его смешение высокого и низкого стали стандартом. Попробуйте сегодня написать что-то в рифму про любовь или смерть — и вы неизбежно окажетесь в тени Бродского.

Что он дал нам, живущим через тридцать лет после его смерти? Во-первых, язык. Бродский показал, что русский язык способен на интеллектуальную гимнастику, которая раньше считалась прерогативой английского. Во-вторых, позицию. Поэт как независимый интеллектуал, не прислуга государства и не шут при дворе — это бродсковская модель. В-третьих, масштаб. После него стыдно писать мелко.

Есть, правда, и обратная сторона. Культ Бродского создал армию эпигонов, которые копируют форму, не понимая содержания. Длинная строка без мысли — просто длинная строка. Цитата из античности без контекста — просто понты. Бродский это понимал и, кажется, заранее над этим смеялся.

Тридцать лет — хороший срок, чтобы подвести итоги. Бродский остался. Не в бронзе памятников, хотя и в ней тоже. Он остался в языке, в способе думать о поэзии, в планке, которую поднял так высоко, что большинство даже не пытается допрыгнуть. Его читают, его не понимают, его цитируют невпопад — и это значит, что он жив.

Знаете, что самое смешное? Бродский терпеть не мог юбилеи и мемориальные мероприятия. Считал их пошлостью. Так что эта статья — своего рода нарушение его воли. Но, как он сам писал, «от всего человека вам остаётся часть речи». Вот мы и остаёмся — с его частью речи, с его остановками в пустыне, с его уранией. И пытаемся понять, что он имел в виду. Тридцать лет пытаемся. И ещё тридцать будем.

Сегодня исполняется 64 года писательнице, которую польские консерваторы называли предательницей, а Шведская академия — гением. Ольга Токарчук — это не просто лауреат Нобелевской премии, это настоящий литературный феномен, который умудрился превратить роман о секте XVIII века в международный бестселлер. Согласитесь, для этого нужен особый талант.

Когда в 2019 году ей вручали Нобелевку (технически за 2018-й, потому что в тот год Академия была слишком занята скандалами), половина Польши аплодировала стоя, а вторая половина писала гневные посты в социальных сетях. И знаете что? Токарчук было абсолютно всё равно.

Родилась Ольга 29 января 1962 года в Сулехуве — маленьком городке на западе Польши, о котором вы наверняка никогда не слышали. Её отец был директором школьной библиотеки, так что девочка буквально выросла среди книг. Представьте: пока другие дети гоняли мяч во дворе, маленькая Ольга штудировала Юнга и пыталась понять, что такое коллективное бессознательное. Неудивительно, что она выбрала психологию — получила диплом Варшавского университета и даже какое-то время работала психотерапевтом. Но потом поняла, что лечить людей словом можно и по-другому.

Первый роман «Путь людей книги» вышел в 1993 году, и критики сразу поняли: в польской литературе появился кто-то очень странный и очень талантливый. Токарчук не писала традиционные истории с началом, серединой и концом. Она создавала литературные калейдоскопы, где реальность смешивалась с мифом, история — с фантазией, а читатель постоянно терял почву под ногами. И ему это нравилось.

«Бегуны» (в оригинале Bieguni, на английском — Flights) — роман, который принёс ей Букеровскую премию в 2018 году. Это не книга в привычном понимании. Это 116 фрагментов о путешествиях, теле, движении и смерти. Там есть история о женщине, которая бросила семью и стала жить в аэропортах. Есть рассказ о Шопене, точнее о его сердце, которое после смерти композитора тайно перевезли из Парижа в Варшаву. Есть размышления о том, почему мы вообще куда-то едем, если везде одно и то же. Звучит как бред? Возможно. Но это гениальный бред, от которого невозможно оторваться.

«Веди свой плуг по костям мертвецов» — совсем другая история. Это детектив. Ну, почти. В маленькой польской деревне начинают находить трупы охотников, и пожилая учительница английского по имени Янина Душейко уверена, что их убивают животные — в качестве мести за жестокость. Полиция, разумеется, считает её сумасшедшей. А читатель до последней страницы не понимает, кто здесь безумец — Янина, полицейские или весь наш мир, в котором убийство ради развлечения считается нормальным, а защита природы — экстремизмом. По этому роману даже сняли фильм — «След зверя» Агнешки Холланд. Получилось мрачно, красиво и тревожно — как и положено.

«Книги Якова» — это уже совсем другой масштаб. 900 страниц о Якове Франке, еврейском мистике XVIII века, который объявил себя мессией, принял ислам, потом католичество, основал секту и вообще устроил такой переполох в Центральной Европе, что историки до сих пор не могут договориться, был он гением или шарлатаном. Токарчук писала этот роман 7 лет. Она изучала архивы, ездила по местам, где жил Франк, консультировалась с историками. И создала не просто исторический роман, а портрет целой эпохи — со всеми её противоречиями, страхами и надеждами. Шведская академия особо отметила именно эту книгу, когда объясняла, почему Токарчук достойна Нобелевки.

Но вот что интересно: при всей своей мировой славе Токарчук умудрилась стать persona non grata для значительной части польского общества. Всё началось в 2015 году, когда она публично заявила, что поляки несут ответственность за преступления против евреев во время Второй мировой войны. Не только немцы — поляки тоже. Это была правда, подтверждённая историческими документами. Но в Польше, где национальная мифология строится на образе жертвы, такие слова восприняли как предательство. Писательнице угрожали, её книги демонстративно сжигали, а некоторые политики требовали лишить её гражданства.

Токарчук не извинилась. Не отступила. Продолжила говорить то, что думает. И в этом, пожалуй, главный урок её биографии: настоящий писатель не обязан нравиться всем. Его задача — говорить правду, даже если эта правда неудобна. Особенно если она неудобна.

Сегодня Ольга Токарчук живёт в маленьком городке Краянув на юго-западе Польши. Пишет новые книги. Занимается своим фондом, который поддерживает молодых авторов. Путешествует (когда позволяет здоровье — у неё проблемы с щитовидкой). И, судя по интервью, совершенно не понимает ажиотажа вокруг своей персоны. «Я просто пишу истории», — говорит она. Ну да, просто истории. Которые читают на 45 языках мира.

В 64 года большинство людей думает о пенсии. Токарчук думает о том, как рассказать очередную историю, которую до неё никто не рассказывал. И пока она это делает, мировая литература находится в надёжных руках. С днём рождения, пани Ольга. Мы ждём новых книг — странных, сложных, прекрасных.

Писатель жалуется другу: «Нейросеть за минуту написала роман лучше моего. Но я отомстил — написал на неё разгромную рецензию. Она обиделась и теперь генерирует только стихи о несправедливости мира и непонятости искусственного интеллекта. Кажется, я создал первого поэта-неврастеника в истории».

Когда вы в последний раз читали рецензию перед покупкой книги? Не отзыв на Лайвлибе от «книжной мамочки», а настоящую критическую статью с разбором? Вот и я не помню. Литературная критика — та самая, которая делала и уничтожала карьеры писателей, которая заставляла Достоевского нервно курить в сторонке после разгромных статей Добролюбова — эта критика тихо испустила дух где-то между появлением «Топ-10 книг для пляжа» и рождением BookTok.

Давайте честно: кого сегодня волнует мнение профессионального критика? В 1836 году рецензия Белинского на «Ревизора» была событием национального масштаба. Люди спорили в салонах, писали ответные статьи, дрались на дуэлях из-за литературных разногласий. Сегодня? Сегодня книга становится бестселлером, потому что девочка с накладными ресницами всплакнула на камеру, держа её в руках. Тиктокерша с миллионом подписчиков за 60 секунд делает для продаж больше, чем вся литературная колонка «Нью-Йорк Таймс» за год.

И знаете что? Возможно, это нормально. Нет, серьёзно. Старая критика была элитарным клубом, куда простых смертных не пускали даже на порог. Помните, как Набоков размазывал Достоевского? Как Толстой называл Шекспира бездарностью? Это было весело, но это была игра для избранных. Критики писали для других критиков, академики — для академиков. А обычный читатель? Обычный читатель читал что хотел и плевать хотел на все эти литературоведческие баталии.

Проблема в том, что вместе с водой мы выплеснули и ребёнка. Старая критика была снобистской и душной, согласен. Но она выполняла важную функцию — отделяла зёрна от плевел. Не всегда справедливо, не всегда точно, но хотя бы пыталась. Сегодняшние медиа работают по принципу «что хайпово, то и хорошо». Колин Гувер продаёт миллионы копий, и никто не смеет сказать, что это литературный фастфуд. Почему? Потому что критиковать популярное — это токсичность, элитизм и вообще буллинг.

Я недавно попытался найти честную рецензию на очередной бестселлер. Что я нашёл? Десятки восторженных постов с хештегом #mustread, пару нейтральных обзоров в духе «книга понравится тем, кому нравятся такие книги» и абсолютный вакуум там, где должен быть критический анализ. Толстые журналы ещё публикуют рецензии, но их читают три с половиной филолога и кот одного из них.

Вот вам исторический факт для контраста. В 1889 году критик Михайловский опубликовал статью «Жестокий талант» о Достоевском. Статья была спорной, местами несправедливой, но она породила дискуссию, которая длилась десятилетия. Сегодня самая острая литературная дискуссия в русскоязычном интернете — это спор о том, является ли «Гарри Поттер» детской книгой или нет. Мы деградировали? Или просто перестали притворяться, что литература — это серьёзно?

Есть и другая сторона медали. Демократизация критики дала голос тем, кого раньше не слышали. Блогеры, подкастеры, обычные читатели — все теперь могут высказаться. И иногда, чёрт возьми, они говорят умные вещи. Я читал книжные блоги, которые глубже и интереснее, чем статьи в профессиональных изданиях. Просто они тонут в море контента, где каждый второй пост — это «ОМГ эта книга изменила мою жизнь».

Но давайте посмотрим правде в глаза: критика умерла не сама по себе. Её убили медиа, которые решили, что негатив не продаётся. Издательства, которые перестали присылать книги критикам с острым пером. Читатели, которые хотят подтверждения своего выбора, а не честной оценки. Мы все соучастники этого убийства. Мы хотели комфорта и получили его — тёплую ванну из взаимных комплиментов, где никто никого не обижает и все друг другом довольны.

Самое смешное — писатели тоже не жалуются. Зачем им критика, если можно просто следить за цифрами продаж? Пушкин страдал от нападок Булгарина, Чехов болезненно реагировал на критику — а современный автор просто блокирует недовольных в социальных сетях и продолжает штамповать книги. Удобно? Безусловно. Полезно для литературы? Сомневаюсь.

И вот главный вопрос: нужна ли нам вообще критика в старом понимании? Может, её время действительно прошло? Может, алгоритмы рекомендаций и народный рейтинг — это и есть новая форма критики, более честная и демократичная? Может, мы просто ностальгируем по временам, когда несколько умников решали, что нам читать?

Я не знаю ответа. Но я знаю одно: когда последний профессиональный критик уйдёт на пенсию, а его место займёт нейросеть, генерирующая восторженные отзывы по ключевым словам, мы даже не заметим разницы. Потому что мы уже давно перестали читать рецензии. Мы читаем рейтинги, звёздочки и комментарии типа «круто, советую». И может, это честнее, чем притворяться, что нас волнует литературный анализ.

Литературная критика мертва. Да здравствует BookTok. Или нет. Решайте сами — критиков, которые решат за вас, больше не осталось.