Лента контента

Ника ненавидела танцевать. Просто ненавидела — без отговорок. Когда на вечеринке кто-то хватал её за руку, челюсти сводило так, что она слышала скрип собственных зубов. Стоматолог даже это заметил; спрашивал, не скрипит ли она по ночам. Нет. Днём скрипела. Каждый раз, когда мир требовал от неё трясти телом под чужую музыку, словно она заведённая кукла.

Поэтому когда Лера сказала про то место — «там не совсем танцы, там вообще не знаю что» — Ника должна была сразу отказать. Среда, вечер, подвал на Литейном. Ничего хорошего. Но Лера выглядела странно. Не возбуждённо. Как человек, который видел что-то и теперь не может смотреть на окружающий мир прежним взглядом.

— Просто разок, — пробормотала Лера. — Если не понравится — валим.

Ника сказала «ладно». Почему — потом долго гадала и так и не разобралась.

Подвал был подвалом. То есть да — бетон, трубы, тёмно — но кто-то сделал из этого чердака другое место. Свечи везде, толстые, потеклые, в банках, как будто кто-то готовился к отключению света и застрял здесь на месяц. Пол деревянный, местами облезлый. Людей штук тридцать-сорок, может. Музыка тягучая, без голоса, виолончель и электроника где-то вдалеке, ритм то обнаруживался, то испарялся совсем.

Люди двигались. Не танцевали — Ника сразу поставила эту точку. Двигались. Кто с кем-то в паре, кто один, кто-то просто стоял с закрытыми глазами и, может, спал. Никто не смотрел в лица друг другу. Или смотрели, но как-то иначе, не глазами.

— Чего это? — шепнула Ника.

— Понятия не имею, — пожала плечами Лера. — Мне Стас ссылку скинул, там просто адрес и время. Как-то они это называют. Импровизация что-то там.

Ника припёрлась спиной к стене. Бетон холодил. Постояла бы так весь вечер — наблюдала, как в кино про чужих людей. Безопасно.

Он был не сразу. То ли с самого начала сидел в углу, то ли появился потом — когда Ника оглянулась, он уже шагал на свет. Высокий. Не красавец, не то — резкий. Скулы резали лицо. Волосы тёмные, небрежно в пучок собраны, не красиво, а потому что мешали. Рубашка. На предплечье шрам — длинный, бледный, как ожог. Может, был ожог.

Двигался странно — как будто воздух вокруг него гуще был, чем везде.

Она отвернулась. Посмотрела снова. Он смотрел на неё. Не как в барах, когда примеряют взглядом. Смотрел как на закрытую дверь, за которой пожар. С интересом и... не страхом, но осторожностью.

Прошло может пятнадцать минут. Может час — не видела. Лера где-то началась двигаться с кем-то, растворилась в этом медленном потоке тел. Музыка переменилась — фортепиано теперь, рваное, с паузами. В паузах слышно, как люди скребут по полу ногами.

Он подошёл. Молча. Встал рядом, не напротив, как будто он тоже просто тут стоял. Пахло от него кожей, дымом, хвоей — но не парфюм, настоящим, как будто костёр жёг час назад.

— Ты не двигаешься, — сказал он.

Голос низкий. Хриплый, не напускной — настоящий, от того, что мало говоришь.

— Я танцевать ненавижу, — ответила Ника.

— Здесь никто не танцует.

— Ну вот. Зачем я здесь?

Он повернул голову. Глаза почти чёрные при свечах. Выражение — не насмешливое, не флирт. Узнавание. Как будто видел её раньше, но где — не помнит.

— Потому что ты ненавидишь танцевать.

Ника рывком встала со стены.

— Как ты...?

— Видно, — кивнул он. — По стойке. Ноги на ширине плеч, вес на пятках. Ты готова болт из места в любую секунду. Но не уходишь. Значит, что-то тебя держит.

— Может, подругу жду.

— Может быть. Но на дверь не смотришь.

Тишина. Виолончель — одна нота, длинная, как нитка из распущенного свитера.

— Я Ника, — сказала она, потому что молчать рядом с ним оказалось невозможно, не от неловкости, но потому что его присутствие начало давить, давить, как воздух перед грозой, как если бы он выживал из неё кислород одним только стоянием рядом.

— Марк.

Только имя. Без рукопожатия, без театра.

— Марк, я честно не танцую.

— Я слышал. — Помолчал. — А если не танец?

— А что тогда?

Он отлепился от стены, встал рядом. На расстоянии вытянутой руки. Протянул ладонь — не её, а в сторону, как будто показывал не руку, а направление, дорогу в темноту.

— Шаг, — сказал. — Один. И посмотрим.

Ника смотрела на его ладонь. На мозоль на указательном, может от ручки, может от ножа. На шрам, что заканчивался у запястья, там, где пульс биёт.

Она сделала шаг. Не к нему — в сторону, как он показал. Он повернулся зеркально, но с опозданием на полсекунды, как эхо. Она остановилась — он остановился. Повернулась — он повернулся в другую сторону, и теперь расстояние между ними сократилось.

Не танец. Что-то другое. Разговор, где вместо слов — смещения. Повороты. Её плечо пошло вниз, голова чуть назад, шаг назад — длинней, чем надо, и он шагнул за ней, и теперь между ними было сантиметров десять.

— Дыши, — сказал Марк.

Она выдохнула. Получается, десять секунд не дышала. Или двадцать.

Его рука зависла над её предплечьем, не касаясь. Она ощущала тепло его кожи сквозь воздух, и это было хуже касания, потому что от касания можно отдёрнуться, а от этого нельзя, можно только стоять и ждать, когда сантиметры кончатся.

Сантиметры не кончились. Он руку убрал.

— Ты боишься, — сказал он.

— Не боюсь.

— Боишься. Но не меня. — Тень улыбки. Первая за весь вечер. — Себя.

Музыка оборвалась. В подвале стало тихо — слышно только их дыхание, может его, может её, они стояли близко, чтобы не разобрать.

Лера появилась сбоку, раскрасневшаяся, мокрые висками.

— Ник, я домой, завтра на работу в восемь... Ты со мной?

Ника открыла рот. Марк на шаг позади, в тени, смотрит. Ждёт.

— Иди. Я... здесь ещё.

Лера посмотрела на неё, потом за её спину — на Марка. Что-то мелькнуло в лице. Не одобрение, не осуждение. Тревога.

— Когда домой придёшь — напиши, — сказала Лера.

Дверь закрылась. Людей стало меньше. Свечи горели ниже. Подвал как будто сжался.

Марк сел на пол. Ника — рядом. Дерево было тёплым, его ноги всё вечер нагревали.

— Почему танцевать ненавидишь? — спросил он.

— А ты?

— Я не ненавижу.

— Но ты стоял у стены.

Он помолчал. Потёр шрам на предплечье — машинально, как привычка, которую забываешь, что есть.

— Ждал.

— Кого?

Он повернулся к ней. Лицо в полутьме было другим — мягче и страшнее одновременно.

— Того, кто ненавидит танцевать.

Во рту пересохло. Это было неправильно — всё это. Подвал, незнакомец, его фраза, которая звучала как начало чего-то плохого. Она знала. Точно знала.

— Это странно, — сказала она.

— Да.

— Я, наверное, должна уйти.

— Наверное.

Она не двинулась. Он тоже нет.

Свеча рядом дёрнулась, выплюнула искру и погасла. Темнота подступила.

— Марк.

— М.

— Что должно было случиться, когда ты сказал «посмотри»?

Он помолчал. Потом наклонился — не к ней, к её уху, и она почувствовала его дыхание на виске, тёплое, дымное, и по телу прошло — не мурашки, тяжелее, как будто кожа вспомнила прикосновение, которого ещё не было.

— Ещё не произошло, — сказал он.

Встал. Протянул ей руку — ладонью вверх. По-настоящему ей, на этот раз.

Ника смотрела на эту ладонь. На мозоль. На шрам. На линии, которые не видно в темноте.

Она ненавидела танцевать.

Она взяла его за руку.