Правило было простое.
Не разговаривать. Точка. Лекция закончилась — всё, Калинин просто исчезал из роли и становился... ну, обычным человеком. Или кем-то вроде. Сложно сказать, собственно.
Сорок девять. Экспериментальная психология, МГУ, кафедра на Моховой. Две монографии — одну перевели на английский, хотя переводчик явно не понимал о чём писал. Двушка на Бауманской, ремонт делали в 2014-м (за редкими исключениями, конечно, ремонт тогда казался вечным). Кот Фрейд — не его выбор; назвала бывшая; она потом уехала в Питер; кот остался, потому что кот — он везде остаётся, чего от него ещё ожидать.
Вторник и четверг — лекции. По расписанию. Вторник: когнитивные искажения. Четверг: методология. Всё так, как надо.
Дина Крайнева. Четвёртый курс. Волосы рыжие — натуральные, если что (Калинин это проверил; стыдно, конечно, но проверил). Грызёт ручки. И спрашивает странные вещи, от которых человеку становится неловко.
Не оттого, что глупо. Всё наоборот.
— Игорь Сергеевич, когнитивное искажение — это когда статистика показывает один результат, а я всё равно верю, что мне повезёт?
— Оптимистическое смещение. Да.
— Но если я знаю механизм, могу описать нейрокорреляты, всё понимаю — и в то же время верю?
— Тогда это просто... ну, человек.
— Получается, знание не помогает?
— От чего помогает?
— От ошибки.
Она не писала в тетради. Только смотрела. Остальные — писали, все сто человек писали. Она — нет.
— Нет. Не помогает, — сказал он.
Октябрь был.
Ноябрь. Лекция закончилась, Калинин застёгивает портфель — вещь дрянная, кожаная, подарок матери, ручка на скрепке держится (давно пора выбросить). Она подходит.
— Вопрос есть.
— Через деканат. Запись. Консультации так.
— Это не по предмету.
— Тогда не сейчас.
Она кивнула и ушла. Правило держало. Работало как часы.
До третьего декабря.
Вторник, третье декабря. Лекция про якорь: первая информация привязывает всё остальное. Ганди, вопрос о возрасте, цифры — стандартный пример. После Калинин вышел из корпуса. Тёмно уже, декабрь, снег какой-то редкий, фонари светят. У входа на метро — она. С двумя стаканами.
— Это не после лекции, — Дина говорит. — Это улица. Вы здесь не преподаватель. И я не студентка. Просто два человека у метро.
— Это софистика.
— Это эксперимент. Вы же экспериментами занимаетесь?
Он должен был уйти. Правило. Кодекс, пункт три-семь. Контакты вне учебы — нельзя. Влияют на оценки, все знают.
Калинин взял кофе. Американо. Горький, сахар без. Она угадала или узнала где-то — он не спросил.
Стояли у входа, в толпе, в шуме метро, разговаривали. Не о психологии — о кино. Триер ей нравился (ясное дело; таким всегда нравится). Ему — Феллини (ясное дело; таким всегда нравится). Спорили о «Меланхолии» минут десять, и Калинин вдруг понял: давно, очень давно уже никто не спорил с ним просто так, ради самого спора, а не ради того, чтобы выиграть. Это было... странно. Хорошо. Странно, конечно.
— Мне надо.
— Я знаю.
— Больше не будет.
— Да, знаю.
Было.
Следующий вторник. Потом через один. Потом через два. Всегда у метро, всегда два кофе, всегда после лекции, вроде как вне стен (юридически чистенько, с точки зрения этики — серая зона; та самая, где Калинин и жил всю жизнь; между тем, что положено, и тем, что хочется).
Он себя анализировал. Профдеформация? Перенос? Может, просто возрастной кризис (хотя в сорок девять это звучит странно). Или оптимистическое смещение, то самое — он ведь знал, что плохо, мог описать каждый баг мышления, каждую ловушку, всё знал наизусть, но всё равно приходил к метро по вторникам. По-прежнему приходил.
Знание не спасает. Сам же сказал. При ста людях. В октябре.
Январь — каникулы. Лекций нет. Вторники пусты. Калинин дома, гладит Фрейда (кот это, не психолог; хотя с таким именем — кто разберёт), пьёт кофе собственного приготовления (горький, без сахара; как у неё), и понимает, что привык. Не к кофе. К ней. К метро. К вторникам, когда вторники есть.
Третья неделя января.
Телефон. Номер незнакомый.
«Игорь Сергеевич, Дина. Номер от секретаря — простите. Вопрос: если эксперимент показывает стабильный результат, его продолжать или прекращать?»
Он смотрит на экран. Фрейд мурлычет на коленях. Снег за окном, январь, Бауманская, мокрая, тёмная.
«Зависит от гипотезы».
«Гипотеза: люди могут быть важны друг другу, даже если всё против».
«Не научно. Не фальсифицируется».
«А если я придумаю, как фальсифицировать?»
«Тогда хороший эксперимент».
Молчание. Минута. Две. Три.
«Охотный ряд завтра, 6 вечера. Холодно, без кофе — глинтвейн пьём. Есть место».
Он не ответил сразу. Положил телефон. Посмотрел на кота. Фрейд смотрел жёлтыми глазами, равнодушно — как и положено коту с таким именем, кстати.
— Ошибка, — сказал Калинин.
Фрейд зевнул.
Телефон взял.
«В шесть».
Отправил. Положил. Встал, к окну. Бауманская — чёрная, мокрая, уродливая как всегда в январе. Он стоял и думал; тридцать лет изучал, как люди решения принимают; двести страниц написал про искажения; знал назубок каждую ловушку, каждый баг — и вот, у окна, принимает решение, которое нарушает всё.
Знание не спасает.
Возможно, и не должно спасать.
Загрузка комментариев...