Лента контента

Рукопись, которую мы предлагаем вниманию читателя, была обнаружена в бумагах Ивана Васильевича уже после его кончины — между квитанциями прачечной и счётом от зубного врача. Несколько листов, исписанных торопливым, прыгающим почерком, без даты и без начала. По всей видимости, записи относятся к периоду примерно через год после того бала, после той ночи, которая, по собственному признанию Ивана Васильевича, перевернула всю его жизнь.

Вот что было на этих листах — слово в слово, без поправок и без прикрас.

***

...встретил её на Тверской. Случайно. Хотя — бывают ли такие случайности? Год. Целый год я не видел Вареньку Б., и вот — здравствуйте.

Она шла с какой-то дамой. Я не узнал даму, да и не старался. Варенька.

Она изменилась. Или нет — не изменилась, а как бы... затвердела. Вот было мягкое, и стало каменное. Те же черты, та же фигура, даже платье похожее — белое, с розовым, — но что-то ушло. Свечение. Будто кто-то задул лампу внутри.

Я поклонился. Она кивнула. Улыбнулась — нет, не улыбнулась: приподняла углы губ. Это разные вещи.

— Иван Васильевич! Какая неожиданность.

Мы постояли. Поговорили о погоде. О том, что зима в этом году ранняя. Я слушал собственный голос и не узнавал его: бодрый, светский, пустой. Как барабан — гулко и ничего внутри.

А потом она сказала:

— Вы знаете, папа́ вышел в отставку.

Папа́.

Полковник Б.

Вот оно. Накатило — как тогда, как в то утро, — мокрый снег, серое небо, и эта... музыка. Та-та-ти-та-та. Флейта и барабан. И удары палкой — мерные, точные, по спине татарина.

Я сглотнул.

— Вот как, — сказал я.

— Да. По состоянию здоровья. Сердце.

Сердце. У полковника Б. — сердце. Мне захотелось засмеяться, но я сдержался. Не потому что неприлично, а потому что — ну какой тут смех. Какой, к чёрту, смех.

Варенька смотрела на меня. Ждала чего-то. Участия? Сочувствия? Я не знаю. Я не знал тогда и не знаю теперь — чего от меня ждут люди, когда рассказывают о тех, кого я ненавижу.

Ненавижу — сильное слово. Слишком сильное. Нет, я не ненавидел полковника Б. Ненависть — чувство горячее, живое; а то, что я испытывал, было скорее... тошнотой. Физической, как от несвежей рыбы.

— Передайте ему мои пожелания скорейшего выздоровления, — сказал я.

Варенька кивнула. Помолчала. И вдруг — совершенно неожиданно — спросила:

— Иван Васильевич, почему вы тогда перестали бывать у нас?

Так.

Я стоял на Тверской, в шинели, в калошах, с тростью, и эта женщина — которую я когда-то любил (любил? Да. Любил. Нечего прятаться за словами) — стояла передо мной и спрашивала: почему.

Почему.

А я не мог ответить. Но как объяснить человеку, что его отец — мучитель? Что тот высокий, статный, румяный полковник с белыми бакенбардами, который так ловко танцевал мазурку, — этот самый человек через три часа после бала командовал экзекуцией, и его белая перчатка была в крови?

Нельзя.

Я промолчал.

— Так, — сказал я. — Обстоятельства. Служба.

— Служба, — повторила она. И голос у неё стал такой... ровный. Как стол. Как доска. — Конечно. Служба.

Мы попрощались. Она ушла с той дамой — быстро, не оглядываясь. А я остался стоять посреди Тверской, как столб, как тумба для афиш.

***

Вечером я напился. Не сильно — бутылка мадеры, не больше — но достаточно, чтобы голова загудела. Сидел у себя в комнате, смотрел на стену и думал.

Что если бы я тогда — утром, после бала — не пошёл гулять? Что если бы я лёг спать, как нормальный человек? Я бы не увидел казни. Любил бы Вареньку дальше — женился бы, наверное. Жил бы. Был бы счастлив — хотя что такое счастье? Неведение?

Да. Пожалуй, что так. Счастье — это когда не знаешь. Когда закрыл глаза и не видишь.

Но я-то увидел.

***

Был у Петруши Заславского. Обедал. Разговор зашёл о дисциплине в армии. Генерал — краснолицый, громкий — рассуждал, что солдат без строгости распускается.

— Розга, — говорил он, стуча ножом по тарелке, — есть инструмент воспитания!

Я положил вилку.

— А шпицрутены? — спросил я. — Тоже инструмент воспитания?

Генерал посмотрел на меня.

— Голубчик, вы военный человек?

— Нет.

— Тогда вам, простите, трудно судить.

Я хотел рассказать про татарина — про его спину, про кость, которую я видел. Хотел — и не стал. Потому что понял одну вещь.

Они знают.

Генерал — знает. Петруша — знает. Все знают. Все видели. И всем — всё равно.

Нет, не всё равно. Они не считают это неправильным. Для них это — порядок. Солдат провинился — его наказывают. Палками. До костей.

А потом — бал. Мазурка. Белые перчатки.

Я доел суп и ушёл раньше десерта.

***

Сегодня получил письмо от матушки из деревни. Пишет, что урожай хороший, что лошадь охромела. Обычное письмо. А в конце: «Ванечка, приезжай на Рождество. Отец скучает».

Отец.

Я вдруг подумал: а мой отец? Он бил кого-нибудь? Командовал экзекуцией? Я не знаю. Никогда не спрашивал. Боюсь спросить. Потому что — вдруг?

И тогда что — мне от него отказаться? Как от Вареньки?

Не поеду на Рождество. Напишу, что служба. Опять — служба.

Удобное слово. Всё покрывает.

***

...и вот что я хочу сказать, если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт эти записки (а скорее всего — никто не прочтёт): дело не в полковнике. Не в Вареньке. Не в татарине даже.

Дело в том, что мир устроен так: одной рукой — мазурка, другой — шпицрутен. И обе руки — одному человеку. И человек этот — не злодей, не изверг, а просто человек. Полковник, отец семейства, отличный танцор.

Вот это — самое страшное. Что не злодей.

Сентября 30-го.

Маточка, Варенька моя! Вот уж третий день как отправил вам письмо моё последнее, а ответа нет, и не будет, я знаю. Вы уехали. Карета увезла вас по Московскому тракту, а я стоял у окна и смотрел, как пыль оседала на мостовую, — и всё глядел, хотя и глядеть-то уж не на что было. Пыль осела, а я всё стоял.

Федора заходила ко мне сегодня утром. Принесла щей. Я не ел. Она положила на стол и ушла, ничего не сказав. Добрая она женщина, Федора; она понимает. Она ведь тоже плакала тогда, когда вы садились в карету, — я видел из окна. А Быков ваш стоял рядом, и всё торопил, и перчатку натягивал, и смотрел по сторонам — будто стыдился чего-то, будто ждал, что кто-нибудь помешает, и торопился оттого, что боялся. Я было хотел выбежать, но ноги не послушались. И что бы я сказал? Что?

Пишу вам это письмо, а отправлять-то и некуда. Адреса вашего степного имения не знаю. Может, Федора знает, — но я не спрашиваю. Я пишу, потому что не могу не писать. Привычка это, маточка. Вы три года были рядом, через двор, и каждый день я садился к этому столу и писал вам, и ждал ответа, и жил этим ожиданием, — а теперь писать некуда, а я всё пишу. Как собачка, которую хозяин бросил, а она сидит у двери и ждёт. Вот и я — собачка.

На службе сегодня Его Превосходительство изволили спросить, здоров ли я. «Что-то вы, Девушкин, нехороши», — сказали они. Я отвечал, что здоров совершенно, что благодарю покорнейше за участие. Но руки дрожали, и я три раза переписывал одну бумагу, и всё с ошибками. Емельян Иванович, сосед мой по столу, поглядывал и молчал. Он человек неглупый, Емельян Иванович; он, верно, понял.

А вечером, как вернулся домой, сел к окну. Окно-то — на ваш двор выходит. То есть на бывший ваш двор. Теперь там другие жильцы, — хозяйка сказала, что какой-то чиновник с семейством, с детьми. Двое детей, и они бегали по двору, и кричали, и смеялись. А я смотрел на ваше окно и видел, что занавески другие — жёлтые, с цветочками, — а у вас были белые, простые, чистые. И от этих жёлтых занавесок стало мне так горько, что я заплакал. Сам не знаю отчего — от занавесок. Глупо это, я знаю.

***

Октября 4-го.

Опять пишу вам, маточка. Четвёртое письмо уже — а отправить ни одного не могу. Лежат они стопкой у меня на столе, перевязанные ленточкой. Ленточку эту я нашёл у себя в кармане — она от того пакетика с леденцами, что вы мне подарили на Пасху. Помните? Я тогда сказал, что мне сладкого нельзя, что зубы, что доктор запретил, — а вы засмеялись и сказали: «Макар Алексеевич, вы как ребёнок!» И я съел все леденцы в тот же вечер, хотя зуб потом болел две недели.

Но я не о том. Я хотел написать о том, что со мной происходит, — а сам не могу понять, что именно. Вот хожу по улицам — и всё как прежде: извозчики кричат, торговки бранятся, чиновники спешат, — а я иду и не узнаю ничего. Как будто город тот же, а я — другой. Всё сдвинулось куда-то, и я сдвинулся, и ничего не стоит на своём месте.

Вчера проходил мимо кондитерской — той самой, на углу, где я вам купил однажды пирожное. Остановился, стал в окно глядеть, — а там, за стеклом, сидела барышня. Молоденькая, в голубом капоте, и читала книжку. И так мне показалось на одно мгновение — на одно только мгновение, маточка! — что это вы. Сердце так и ёкнуло. Но увидел — нет, не вы: лицо другое, волосы темнее. Но что-то было — в повороте головы, в том, как она страницу перевернула. И я стоял у этого окна, как дурак, минут десять, пока городовой не покосился.

А ночью не спал. Лежал и думал: зачем я вам тогда не сказал? Не о любви — нет, куда мне! Я старик, я нищий, я титулярный советник с протёртыми локтями. Но я мог сказать... Нет, не мог. Потому что говорить — значит назвать, а назвать — значит разрушить. А у нас с вами было такое, что назвать нельзя, можно только чувствовать.

***

Октября 11-го.

Маточка, Варенька! Сегодня случилось нечто удивительное. Пришёл домой со службы, а хозяйка говорит: «Вам письмо, Макар Алексеевич». Я так и обмер. Схватил — руки трясутся, — гляжу на конверт. Почерк незнакомый, казённый. Вскрыл — а там от Быкова управляющего. Пишет, что госпожа Быкова просила переслать адрес поместья. Вы, стало быть, помните обо мне!

И вот сижу перед стопкой ненаправленных писем и думаю: отправлять ли? Перечитал — стыдно стало. Ноющий, жалкий, слезливый старик. Напишу новое. Бодрое. Весёлое. Напишу, что у меня всё хорошо...

Нет. Не могу. Не умею я врать вам, Варенька. Вот правда: мне плохо. Потому что прежде, когда бывало худо, я знал, что завтра напишу вам, и вы ответите. А теперь — кому писать?

Посылаю все пять писем разом. Пусть знаете всё. Мне бы только знать, что вам хорошо. Быков не обижает ли? Тепло ли в доме? Есть ли у вас книги?

***

Октября 25-го.

Варенька! Варенька! Ответили! Вы ответили! Федора принесла мне ваше письмо утром — я ещё в постели был, — и я вскочил, и даже не оделся, и читал у окна при свете пасмурного утра, и руки тряслись, и строчки прыгали.

Вы пишете, что здоровы. Что Быков уехал в Москву и вы одна в доме. Что сад большой, и клёны пожелтели, и по утрам туман над прудом. Что скучаете. Что просите писать.

Просите писать! Маточка! Да ведь я для того только и живу! Вот сейчас сяду и напишу вам такое письмо, такое длинное, обстоятельное, подробное — обо всём: и о службе, и о погоде, и о соседях, и о том, как Федорин кот поймал мышь, и о том, как на Невском новый фонарь поставили, газовый, — всё-всё опишу!

Варенька, я думал, что умер. Три недели ходил как мёртвый. А сейчас — живой. От одного вашего письма — живой. Вот какая сила в вашем слове.

Я всё понимаю. Вы — там, а я — здесь. Вы замужем. Ничего не будет и не может быть. Я не герой из книжки. Я старый чиновник, который переписывает бумаги. Но мне и не нужно ничего, кроме того, что есть: кроме ваших писем, кроме знания, что вы есть, что вы живы, что вы иногда думаете обо мне.

Вот, Варенька, какие мы с вами бедные люди. Бедные — а всё-таки люди.

Ваш, навсегда ваш,
Макар Девушкин.

P.S. Книжку «Повести Белкина» посылаю вам. Издание хорошее, с виньеткой. Я, правда, опять без сахару остался, — но это ничего, это даже полезно. Доктор говорил, что сахар вреден. Вот видите, как всё хорошо устраивается!