Лента контента

Питер Блад, бывший врач, бывший раб, бывший пират и — что, пожалуй, удивительнее всего — нынешний губернатор Ямайки, проснулся от того, что на него смотрел попугай.

Попугай был зелёный. Большой. С выражением лица — если у попугая можно обнаружить лицо — совершенно разбойничьим. Он сидел на спинке стула и смотрел на Блада одним глазом, склонив голову, как судья, выносящий приговор.

— Пошёл вон, — сказал Блад.

Попугай не двинулся.

Блад сел на кровати и осмотрелся. Губернаторская спальня. Потолок — высокий, лепной, с какими-то купидонами, которых предыдущий губернатор, полковник Бишоп, очевидно, терпел из уважения к традиции, хотя сам был так же далёк от купидонов, как акула от менуэта. Окна — распахнуты; утренний бриз с гавани Порт-Ройяла нёс запах соли, дёгтя и — если принюхаться — тот неистребимый аромат рома, которым пропитан каждый квадратный фут Ямайки, включая, по всей видимости, губернаторских купидонов.

Первая неделя в должности. Семь дней. За эти семь дней Блад понял кое-что, чего не понимал за все свои годы пиратства: управлять кораблём — это наука; управлять колонией — это безумие.

На «Арабелле» — его бриге, его красавице, его плавучей родине — всё было ясно. Капитан говорит — команда выполняет. Если не выполняет — есть мушкет, есть марсовая площадка, есть, в конце концов, море, которое принимает всех без рекомендательных писем. Но губернаторство...

Губернаторство — это бумаги.

Бумаги. Он обнаружил их в первое же утро: стопки, кипы, пачки, рулоны. Налоговые реестры. Жалобы плантаторов. Прошения торговцев. Доносы (удивительно много доносов — население Порт-Ройяла доносило друг на друга с энтузиазмом, достойным лучшего применения). Требования из Лондона. Отчёты о состоянии гарнизона. Гарнизон, к слову, состоял из ста двадцати человек, из которых сорок три были больны тропической лихорадкой, шестнадцать — дизентерией, а двое — ностальгией, которая, по мнению полкового лекаря, представляла собой самостоятельный диагноз.

— Вы это серьёзно? — спросил Блад лекаря — маленького, лысого, потного человечка, который потел так обильно, словно пытался в одиночку компенсировать засуху.

— Абсолютно, ваше превосходительство. Рядовой Хиггинс и капрал Мёрфи отказываются есть, плачут по ночам и требуют, чтобы их отправили в Дорсет.

— В Дорсет?!

— Да, сэр. В Дорсет. Рядовой Хиггинс утверждает, что тамошний дождь обладает целительными свойствами.

Блад потёр лоб. Он ведь был врачом. Когда-то. До того, как стал рабом, до того, как стал пиратом, до того, как стал — чем он, собственно, стал? Губернатором. Его превосходительством. Человеком, к которому обращаются «сэр» и которому приносят бумаги — бесконечные, неиссякаемые, плодящиеся, как тараканы в трюме.

Арабелла Бишоп — нет, Арабелла Блад (он всё ещё привыкал к этому) — нашла его в кабинете на третий день, погребённого под документами.

— Питер, — сказала она тем тоном, который он уже научился распознавать: тоном, означавшим, что его ждёт не утешение, а конструктивная критика.

— Да, моя дорогая?

— Вы подписали разрешение на вырубку леса на северном побережье.

— Подписал? — Он порылся в памяти. Память отказала. — Возможно.

— Этот лес — собственность короны. Его нельзя вырубать.

— А.

— А ещё вы помиловали человека, осуждённого за контрабанду рома.

— Ну, контрабанда рома — это скорее местная традиция, чем...

— Питер.

— Да?

— Этот человек — Натаниэль Хаггторп.

Блад поднял глаза. Хаггторп. Его бывший канонир. Его товарищ по «Арабелле». Человек, который мог попасть из кулеврины в шлюпку на расстоянии мили, но не мог пройти мимо бочки с ромом, не заведя с ней близкого знакомства.

— Хаггторп сидит в тюрьме? — спросил Блад с искренним удивлением.

— Сидел. Пока вы его не помиловали. Теперь он в таверне «Три якоря», рассказывает всем, что губернатор — его старый капитан и что на Ямайке, стало быть, можно делать что угодно.

Блад закрыл глаза. Вот оно. Его прошлое. Его команда. Двести с лишним человек, которые бороздили с ним Карибское море, — и каждый из которых теперь считал, что имеет право войти к губернатору без доклада и попросить о маленькой услуге.

На четвёртый день явился Волверстон. Одноглазый Нед Волверстон — громадный, как баобаб, и примерно с такой же грацией — ввалился в приёмную, раздвинув двух секретарей плечами (буквально — один из них упал), и грохнул кулаком по губернаторскому столу.

— Питер, чёрт тебя дери! Мне нужно каперское свидетельство!

— Каперское свидетельство, — повторил Блад медленно.

— Ага. На бриг «Святая Клара». Испанский. Я его... э... нашёл.

— Нашёл.

— В открытом море. Без команды. Почти без команды. Они сами прыгнули за борт — добровольно, так сказать.

Блад посмотрел на Волверстона. Волверстон посмотрел на Блада. Единственный глаз Волверстона выражал невинность — или то, что Волверстон искренне считал невинностью.

— Нед, — сказал Блад тем голосом, которым когда-то отдавал приказы в бою, — послушай меня внимательно. Я — губернатор. Я представляю здесь его величество короля Вильгельма. Я не могу выдавать каперские свидетельства пиратам.

— Бывшим пиратам, — поправил Волверстон.

— Ты захватил испанское судно три дня назад!

— Нашёл.

— Нед.

Пауза. Волверстон почесал затылок — жест, который у него всегда предшествовал либо уступке, либо удару кулаком. Блад надеялся на первое.

— Ладно, — сказал Волверстон наконец. — Без свидетельства. Но тогда — мне нужен причал. Для «Клары». Она течёт, Питер. Испанцы строят корабли как... ну, как испанцы.

Блад вздохнул. Причал — это он мог устроить. Наверное. Если найдёт нужную бумагу в этом бесконечном бумажном море, которое грозило утопить его вернее, чем все испанские галеоны вместе взятые.

Арабелла нашла его вечером на балконе. Он смотрел на гавань — на мачты, на огни, на чёрную воду, в которой отражались звёзды, как монеты на дне колодца.

— Скучаете по морю? — спросила она.

Он обернулся. Она стояла в дверях — тонкая, прямая, с тем выражением лица, которое он любил больше всего: смесь насмешки и нежности, как если бы она одновременно смеялась над ним и жалела его.

— Скучаю, — признался он. — По морю — нет. По простоте. На море всё просто: вот ветер, вот враг, вот пушка. А здесь...

— А здесь — бумаги.

— Бумаги, Нед Волверстон с украденным бригом, солдат, тоскующий по дождям Дорсета, и попугай, который поселился в спальне и отказывается уходить.

Она рассмеялась. Тихо — но он услышал, и этот смех стоил всех бумаг, всех Волверстонов и даже попугая.

— Вы справитесь, капитан, — сказала она.

— Губернатор, — поправил он.

— Капитан, — повторила она. — Вы всегда будете капитаном. Просто теперь ваш корабль — целый остров.

Блад посмотрел на неё. Потом — на гавань. Потом — снова на неё.

— Остров, — повторил он задумчиво. — Что ж. Бывали острова и похуже.

Это была неправда. Но она прозвучала хорошо. А в губернаторском деле, как начинал подозревать капитан Блад, хорошо прозвучавшая неправда — уже половина успеха.

Продолжение «Одиссеи капитана Блада» Рафаэля Сабатини

Глава, не вошедшая в хронику

Губернаторский дворец в Порт-Ройале пах воском, нагретым деревом и — едва уловимо — гнилью. Последнее, вероятно, шло от фундамента: старые испанские постройки на Ямайке гнили снизу, как зубы у пьяницы. Питер Блад, ирландец, бывший врач, бывший раб, бывший пират и нынешний губернатор Его Величества, сидел за столом, заваленным бумагами, и думал о том, что абордаж — дело, в сущности, простое.

На абордаже всё ясно. Вот противник. Вот палуба. Вот шпага в руке. Ты либо жив, либо мёртв, и в обоих случаях результат не допускает двойного толкования.

С бумагами — иначе.

Перед ним лежала петиция от плантаторов западного побережья. Тридцать два подписанта — все уважаемые люди, все владельцы земли, все, разумеется, лояльные подданные короны — требовали увеличить гарнизон в Монтего-Бей. Основание: участившиеся набеги. Блад перечитал петицию трижды. Формулировки были безупречны. Почерк писца — каллиграфический. И за каждой строчкой стояло то, что не было написано.

Он знал этих людей.

Полковник Мэллори, первый подписант, сколотил состояние на контрабанде — Блад это знал точно, потому что в бытность пиратом дважды покупал у его посредников порох. Судья Кроуфорд, третий в списке, был замешан в работорговле сверх установленных квот — это знали все, но никто не мог доказать, потому что доказательства имели обыкновение тонуть в гавани Кингстона вместе с теми, кто их хранил.

А теперь они просили его, Блада, прислать солдат. Солдат, которые будут подчиняться командиру гарнизона, а командир гарнизона будет обедать у полковника Мэллори каждую среду. Знакомая схема. Блад видел подобное десятки раз — только раньше он наблюдал это с палубы «Арабеллы», в подзорную трубу, и мог уплыть.

Теперь уплыть было нельзя.

— Ваше превосходительство.

Джереми Питт стоял в дверях. Верный Питт — штурман, ставший секретарём. Навигатор, сменивший карты морей на карты политических течений и, надо признать, ориентировавшийся в последних хуже.

— Что?

— Корабль в гавани. Пришёл ночью. Без флага.

Блад поднял голову. Без флага. Это могло означать многое — от простой забывчивости до откровенного вызова. Но корабль, вошедший в гавань губернаторской столицы без флага, — это не забывчивость.

— Какой корабль?

— Бригантина. Двенадцать пушек, судя по портам. Команда на борту не показывается.

— Имя?

Питт замялся. Вот этого Блад не ожидал. Джереми Питт, человек, не дрогнувший под обстрелом в дюжине сражений, замялся, прежде чем назвать имя корабля.

— «Левассёр», — сказал он.

В кабинете стало тихо. За окном кричали попугаи — их резкие голоса всегда напоминали Бладу скрип уключин. Левассёр. Человек, которого Блад убил на дуэли — заслуженно, по всем законам моря и суши. Человек, чей труп остался на песке острова Тортуга, и чья кровь давно смешалась с солью и была выпита карибским солнцем.

И вот кто-то назвал корабль его именем. Это было послание. Вопрос — кому.

— Вызовите капитана порта, — сказал Блад. — И прикажите форту навести пушки на бригантину. Не стрелять. Просто навести.

Он встал. Тело помнило движения: расправить плечи, проверить шпагу на поясе, подтянуть перевязь. Тело помнило, даже когда разум приказывал забыть.

Но шпаги на поясе не было. Губернаторы не носят шпаг в собственном кабинете. Там, где раньше висел клинок, теперь болтался тяжёлый ключ от архива.

Блад посмотрел на ключ. Потом — на петицию плантаторов. Потом — в окно, за которым в утренней дымке стояла бригантина без флага, названная именем мертвеца.

И подумал: а ведь Левассёр, при всём его скотстве, хотя бы был честен в своей жадности. Он грабил открыто. Убивал в лицо. Не прятался за петициями с каллиграфическим почерком.

Впрочем, подобные мысли губернатору не пристали. Блад отогнал их — привычным усилием, как отгоняют москита, — и вернулся к столу.

— Джереми, — позвал он. — Скажите мне одну вещь. Как штурман — штурману. Не как секретарь — губернатору.

Питт кивнул.

— Когда мы вошли в эту гавань в первый раз — помните? — с призовым грузом и письмом от лорда Уиллоуби... Вы тогда сказали: «Наконец-то всё кончилось». Помните?

— Помню, — сказал Питт.

— Вы всё ещё так думаете?

Питт промолчал. Это был единственно честный ответ.

Блад надел парик — он ненавидел парики, но губернаторы их носят, как пираты носят серьги: не для красоты, а для опознания. Поправил манжеты. Взял перо.

И написал на петиции плантаторов одно слово:

«Отказано».

Потом встал и пошёл смотреть на корабль мертвеца.