Лента контента

# Одиссея капитана Блада: Последний ультиматум

## Неизвестная глава карибской саги

Губернаторский дворец в Порт-Ройяле пах воском и скукой. Питер Блад сидел за столом, заваленным бумагами, и чувствовал себя так, будто его заковали в кандалы покрепче тех, что он носил на плантациях Барбадоса.

Три месяца на посту губернатора Ямайки. Три месяца документов, прошений, жалоб, отчетов. Три месяца без моря.

— Проклятье, — сказал он вслух, хотя в кабинете никого не было. — Я скучаю по Арабелле.

Он имел в виду корабль.

Жена — та Арабелла, из плоти и крови — была наверху, в покоях. Она-то как раз прекрасно освоилась в роли супруги губернатора. Балы, приемы, благотворительность. Ей это шло. Ему — нет.

В дверь постучали.

— Войдите, — буркнул Блад.

Вошел Джереми Питт, верный Джереми, который теперь носил титул «советника губернатора» и ненавидел его примерно так же, как Блад ненавидел свой.

— Питер, у нас проблема.

— У нас всегда проблема, Джереми. Вчера — протекающая крыша казармы. Позавчера — плантаторы жалуются на налоги. Какая сегодня?

— Французы.

---

Мсье Жан-Пьер де Верженн оказался невысоким человеком с аккуратной бородкой и глазами, в которых читалась многолетняя практика дипломатических интриг. Он вошел в кабинет Блада так, будто это был его собственный кабинет, и сел, не дожидаясь приглашения.

Блад отметил это. В прежние времена за такую вольность на его корабле человек отправился бы драить палубу. Но он не на корабле. Он — губернатор. И должен быть дипломатичен.

Проклятье.

— Мсье де Верженн, — начал Блад, переходя на безупречный французский, выученный еще в бытность врачом. — Чем обязан визиту?

Француз улыбнулся. Улыбка была тонкая, как лезвие.

— Капитан Блад... простите, губернатор Блад. Его Христианнейшее Величество озабочен положением дел на Карибах. Слишком много бывших... — он выдержал паузу, — пиратов свободно разгуливают по Ямайке. Многие из них нападали на французские суда. Франция требует их выдачи.

Блад откинулся в кресле. Пальцы машинально потянулись к поясу — туда, где раньше висела шпага. Сейчас на поясе не было ничего, кроме дурацкой цепочки от часов.

— Требует, — повторил он задумчиво. — Сильное слово для дипломатии, мсье.

— Его Величество использует именно это слово. — Де Верженн достал из портфеля документ. — Вот список. Двадцать три имени. Бывшие корсары, ныне проживающие на Ямайке. Франция хочет получить их для суда.

Блад взял список. Пробежал глазами. Чертовски знакомые имена. Половина из них — его бывшие люди. Те, кто дрался рядом с ним у Маракайбо. Те, кто шел на абордаж Сан-Мартина.

Он аккуратно положил список на стол.

— Мсье де Верженн. Эти люди — подданные Британской короны. Многие из них получили амнистию.

— Амнистию от пиратских преступлений против Испании, — уточнил француз. — Не против Франции. Наши претензии — отдельная юрисдикция.

Юридически он был прав. Блад это знал. И де Верженн знал, что Блад это знает.

---

Когда француз ушел, Блад еще долго сидел неподвижно. Джереми стоял у двери, не решаясь заговорить.

— Знаешь, Джереми, — наконец сказал Блад, — в чем разница между пиратом и губернатором?

— В чем?

— Пират решает проблемы быстро. Абордажная сабля — замечательный инструмент переговоров. А губернатор должен писать письма. В Лондон. И ждать ответа три месяца. За которые французы успеют прислать эскадру.

Он встал. Подошел к окну. Гавань Порт-Ройяла лежала внизу как на ладони. Десятки кораблей. Торговые, военные, рыбацкие. Но ни одного, который был бы его.

— Что будешь делать? — спросил Джереми.

— То, что делал всегда. Думать быстрее, чем противник.

Он повернулся от окна. Лицо его изменилось. Джереми видел это выражение много раз — обычно перед тем, как капитан Блад объявлял очередной безумный план, который каким-то чудом всегда срабатывал.

— Де Верженн дал мне неделю. Этого достаточно. Джереми, мне нужен Волверстон. Немедленно.

— Волверстон в Тортуге.

— Значит, пошли за ним быстрый шлюп. И еще — найди мне все торговые соглашения между Англией и Францией за последние пять лет. Все до единого.

— Зачем?

Блад улыбнулся. Это была не губернаторская улыбка. Это была улыбка человека, который пятнадцать лет выживал хитростью среди акул — морских и человеческих.

— Потому что, Джереми, если нельзя решить вопрос саблей, его можно решить бумагой. А бумагу я читать умею. Медицинское образование, знаешь ли, приучает к внимательности.

---

Три дня Блад не выходил из кабинета. Арабелла — жена, не корабль — приносила ему еду, которую он едва трогал. Он читал. Договоры, конвенции, прецеденты. Перо скрипело по бумаге: заметки, выписки, расчеты.

На четвертый день он поднял голову и засмеялся. Громко, от души — так, что часовой за дверью вздрогнул.

Он нашел.

Статья семнадцатая торгового соглашения тысяча шестьсот девяностого года. Незаметный параграф о взаимном отказе от преследования лиц, участвовавших в «морских конфликтах до подписания настоящего договора». Формулировка была расплывчатой — типичная дипломатическая уловка, позволяющая каждой стороне трактовать ее в свою пользу.

Но Блад был врачом. А врач знает: в расплывчатой формулировке, как в размытом симптоме, скрывается диагноз. Нужно лишь правильно прочитать.

Он написал де Верженну. Коротко, вежливо, с цитатой из статьи семнадцатой. И добавил — почти между строк, — что Ямайка будет рада расширить торговые привилегии для французских купцов. Если, конечно, неприятный вопрос о списке будет снят.

Кнут и пряник. Старый как мир прием. Но действующий.

---

Де Верженн явился на шестой день. Без улыбки, но и без ультиматума.

— Вы опасный человек, губернатор, — сказал он, принимая бокал.

— Я бывший пират, мсье. Разумеется, я опасный.

Француз рассмеялся. И они начали говорить о торговле, пошлинах и ценах на сахар. Список из двадцати трех имен больше не упоминался.

Позже, когда де Верженн уехал, Блад вышел на балкон. Закат окрасил гавань в золото и пурпур. Ветер пах солью.

— Скучаешь по морю? — Арабелла встала рядом.

— Всегда, — ответил он честно.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты хороший губернатор, Питер.

— Я ужасный губернатор. Но, кажется, достаточно хороший пират, чтобы это компенсировать.

Ветер крепчал. Где-то внизу, в гавани, скрипели мачты. И Питер Блад, губернатор Ямайки, бывший врач, бывший раб, бывший пират, подумал, что жизнь — штука странная. Но, пожалуй, стоящая.

Питер Блад, бывший врач, бывший раб, бывший пират и — что, пожалуй, удивительнее всего — нынешний губернатор Ямайки, проснулся от того, что на него смотрел попугай.

Попугай был зелёный. Большой. С выражением лица — если у попугая можно обнаружить лицо — совершенно разбойничьим. Он сидел на спинке стула и смотрел на Блада одним глазом, склонив голову, как судья, выносящий приговор.

— Пошёл вон, — сказал Блад.

Попугай не двинулся.

Блад сел на кровати и осмотрелся. Губернаторская спальня. Потолок — высокий, лепной, с какими-то купидонами, которых предыдущий губернатор, полковник Бишоп, очевидно, терпел из уважения к традиции, хотя сам был так же далёк от купидонов, как акула от менуэта. Окна — распахнуты; утренний бриз с гавани Порт-Ройяла нёс запах соли, дёгтя и — если принюхаться — тот неистребимый аромат рома, которым пропитан каждый квадратный фут Ямайки, включая, по всей видимости, губернаторских купидонов.

Первая неделя в должности. Семь дней. За эти семь дней Блад понял кое-что, чего не понимал за все свои годы пиратства: управлять кораблём — это наука; управлять колонией — это безумие.

На «Арабелле» — его бриге, его красавице, его плавучей родине — всё было ясно. Капитан говорит — команда выполняет. Если не выполняет — есть мушкет, есть марсовая площадка, есть, в конце концов, море, которое принимает всех без рекомендательных писем. Но губернаторство...

Губернаторство — это бумаги.

Бумаги. Он обнаружил их в первое же утро: стопки, кипы, пачки, рулоны. Налоговые реестры. Жалобы плантаторов. Прошения торговцев. Доносы (удивительно много доносов — население Порт-Ройяла доносило друг на друга с энтузиазмом, достойным лучшего применения). Требования из Лондона. Отчёты о состоянии гарнизона. Гарнизон, к слову, состоял из ста двадцати человек, из которых сорок три были больны тропической лихорадкой, шестнадцать — дизентерией, а двое — ностальгией, которая, по мнению полкового лекаря, представляла собой самостоятельный диагноз.

— Вы это серьёзно? — спросил Блад лекаря — маленького, лысого, потного человечка, который потел так обильно, словно пытался в одиночку компенсировать засуху.

— Абсолютно, ваше превосходительство. Рядовой Хиггинс и капрал Мёрфи отказываются есть, плачут по ночам и требуют, чтобы их отправили в Дорсет.

— В Дорсет?!

— Да, сэр. В Дорсет. Рядовой Хиггинс утверждает, что тамошний дождь обладает целительными свойствами.

Блад потёр лоб. Он ведь был врачом. Когда-то. До того, как стал рабом, до того, как стал пиратом, до того, как стал — чем он, собственно, стал? Губернатором. Его превосходительством. Человеком, к которому обращаются «сэр» и которому приносят бумаги — бесконечные, неиссякаемые, плодящиеся, как тараканы в трюме.

Арабелла Бишоп — нет, Арабелла Блад (он всё ещё привыкал к этому) — нашла его в кабинете на третий день, погребённого под документами.

— Питер, — сказала она тем тоном, который он уже научился распознавать: тоном, означавшим, что его ждёт не утешение, а конструктивная критика.

— Да, моя дорогая?

— Вы подписали разрешение на вырубку леса на северном побережье.

— Подписал? — Он порылся в памяти. Память отказала. — Возможно.

— Этот лес — собственность короны. Его нельзя вырубать.

— А.

— А ещё вы помиловали человека, осуждённого за контрабанду рома.

— Ну, контрабанда рома — это скорее местная традиция, чем...

— Питер.

— Да?

— Этот человек — Натаниэль Хаггторп.

Блад поднял глаза. Хаггторп. Его бывший канонир. Его товарищ по «Арабелле». Человек, который мог попасть из кулеврины в шлюпку на расстоянии мили, но не мог пройти мимо бочки с ромом, не заведя с ней близкого знакомства.

— Хаггторп сидит в тюрьме? — спросил Блад с искренним удивлением.

— Сидел. Пока вы его не помиловали. Теперь он в таверне «Три якоря», рассказывает всем, что губернатор — его старый капитан и что на Ямайке, стало быть, можно делать что угодно.

Блад закрыл глаза. Вот оно. Его прошлое. Его команда. Двести с лишним человек, которые бороздили с ним Карибское море, — и каждый из которых теперь считал, что имеет право войти к губернатору без доклада и попросить о маленькой услуге.

На четвёртый день явился Волверстон. Одноглазый Нед Волверстон — громадный, как баобаб, и примерно с такой же грацией — ввалился в приёмную, раздвинув двух секретарей плечами (буквально — один из них упал), и грохнул кулаком по губернаторскому столу.

— Питер, чёрт тебя дери! Мне нужно каперское свидетельство!

— Каперское свидетельство, — повторил Блад медленно.

— Ага. На бриг «Святая Клара». Испанский. Я его... э... нашёл.

— Нашёл.

— В открытом море. Без команды. Почти без команды. Они сами прыгнули за борт — добровольно, так сказать.

Блад посмотрел на Волверстона. Волверстон посмотрел на Блада. Единственный глаз Волверстона выражал невинность — или то, что Волверстон искренне считал невинностью.

— Нед, — сказал Блад тем голосом, которым когда-то отдавал приказы в бою, — послушай меня внимательно. Я — губернатор. Я представляю здесь его величество короля Вильгельма. Я не могу выдавать каперские свидетельства пиратам.

— Бывшим пиратам, — поправил Волверстон.

— Ты захватил испанское судно три дня назад!

— Нашёл.

— Нед.

Пауза. Волверстон почесал затылок — жест, который у него всегда предшествовал либо уступке, либо удару кулаком. Блад надеялся на первое.

— Ладно, — сказал Волверстон наконец. — Без свидетельства. Но тогда — мне нужен причал. Для «Клары». Она течёт, Питер. Испанцы строят корабли как... ну, как испанцы.

Блад вздохнул. Причал — это он мог устроить. Наверное. Если найдёт нужную бумагу в этом бесконечном бумажном море, которое грозило утопить его вернее, чем все испанские галеоны вместе взятые.

Арабелла нашла его вечером на балконе. Он смотрел на гавань — на мачты, на огни, на чёрную воду, в которой отражались звёзды, как монеты на дне колодца.

— Скучаете по морю? — спросила она.

Он обернулся. Она стояла в дверях — тонкая, прямая, с тем выражением лица, которое он любил больше всего: смесь насмешки и нежности, как если бы она одновременно смеялась над ним и жалела его.

— Скучаю, — признался он. — По морю — нет. По простоте. На море всё просто: вот ветер, вот враг, вот пушка. А здесь...

— А здесь — бумаги.

— Бумаги, Нед Волверстон с украденным бригом, солдат, тоскующий по дождям Дорсета, и попугай, который поселился в спальне и отказывается уходить.

Она рассмеялась. Тихо — но он услышал, и этот смех стоил всех бумаг, всех Волверстонов и даже попугая.

— Вы справитесь, капитан, — сказала она.

— Губернатор, — поправил он.

— Капитан, — повторила она. — Вы всегда будете капитаном. Просто теперь ваш корабль — целый остров.

Блад посмотрел на неё. Потом — на гавань. Потом — снова на неё.

— Остров, — повторил он задумчиво. — Что ж. Бывали острова и похуже.

Это была неправда. Но она прозвучала хорошо. А в губернаторском деле, как начинал подозревать капитан Блад, хорошо прозвучавшая неправда — уже половина успеха.