Лента контента

Морис Джерал умер — но не тот, кого знали в Техасе. Не безголовый всадник, не мстящий дух прерий. Умер человек по имени Клод Дюпон, французский дворянин, покойный брат сеньориты дель Кордовы. И похоронили его в два часа ночи в безымянной могиле под техасским звездопадом, потому что даже мёртвый он был слишком опасен для того, чтобы лежать рядом с честными людьми. Иль Фато — Судьба — последний раз смеялась над живыми.

Хантер (Охотник), гвардейский офицер, стоял в темноте ранчо дель Кордовы и смотрел, как негры-рабочие закапывают гроб в песок. Его лицо не выражало ничего — ни удовлетворения, ни сожаления. Только усталость. Та особая, американская усталость человека, который наконец-то понял, что справедливость и правосудие — две совсем разные штуки, и что вторая горазда реже приходит раньше, чем разрушит всё, к чему прикасается первая.

«Он был человеком?» — спросила Луиза, жена Генри, стоя позади, под портиком. Её голос был мягкий, осторожный, как голос того, кто боится произнести слово, которое может разбить тишину навеки.

Хантер долго молчал. В конце концов, что ответить? Да, Клод Дюпон был человеком — с чувствами, с причинами, с историей, которая привела его к убийствам. Нет, он был чудовищем — потому что выбрал кровь вместо справедливости, мщение вместо закона, отчаяние вместо надежды. И самое страшное: оба ответа были правдивы одновременно.

«Я не знаю», — сказал он наконец. — «Я перестал знать много лет назад».

При свете луны лицо Генри Хантера казалось старше, чем его тридцать пять лет. Он не говорил о том, что видел за эти месяцы охоты. Видел, как Морис Джерал убивал людей с восточноевропейской прагматичностью, как если бы жизнь была просто препятствием, которое нужно убрать с пути. Видел, как сеньорита дель Кордова держала пистолет над своим братом, и в её глазах боролись две силы — сестринская любовь и чувство долга перед убитыми. Видел, как раздался выстрел. И молчал, потому что эта была правильная тишина.

Мисс Луиза подошла к нему и положила руку на плечо. Жест был всего лишь жестом — просто физический контакт, попытка человека передать сочувствие, когда слова оказались бесполезны. Но для Генри эта было больше. Эта была попытка вернуть его из того мира, где правили только дух и кровь, обратно в мир, где еще существовали закон, справедливость, дом.

«После этого?» — спросила она.

«После этого мы едем в город. Я должен сделать свой отчёт. Есть люди в Вашингтоне, которых интересует конец истории про безголового всадника».

Смешно. Они едят по стейку, читают газеты, живут в домах с электрическими огнями, и думают, что знают Техас. Дaмают, что понимают, что здесь происходит, когда садится солнце. Генри не даст им знать правду. Правда слишком опасна. Правда в том, что закон никогда не был ничем иным, как красивой сказкой, которую рассказывают людям, чтобы они спали спокойнее. И что настоящая справедливость рождается не в залах суда, а в тот момент, когда один человек смотрит другому в глаза и говорит: «Твоя жизнь кончена».

На следующее утро лошадь Хантера стояла под палящим техасским солнцем, уже готовая к долгой дороге в город. Около дома рабочие убирали следы ночного погребения. К полудню никто не сказал бы, что здесь произошло что-то необычное. Земля поглотила свою добычу. Солнце палило так же беспощадно. И мир продолжал вращаться, безразличный к тому, что одним убийцам стало меньше, одним мстителем — больше, а справедливость так и не услышала о ни о чём из этого.

Генри Хантер смотрел на горизонт, где небо и земля сливались в один нечёткий силуэт. Где-то там, за этой линией, начиналась цивилизация, порядок, закон. И он ехал туда, неся с собой только одну истину: что настоящий противник человечества — не чёрт с лошади и не вор с пистолетом. Противник — это молчание, которое позволяет злу расти, тьма, которая удушает справедливость, прежде чем та успеет дышать.

Морис Джеральд ехал по прерии, и прерия была ему рада. Или, вернее, она была к нему безразлична — так, как безразлична земля ко всякому, кто по ней ступает, — но он предпочитал думать, что рада. Мустангер имеет право на сентиментальность по отношению к степи, в которой провёл лучшие годы. Худшие, впрочем, тоже.

Дело Колхауна было закрыто. Суд в Сан-Антонио вынес приговор, и Кассий Колхаун, убийца, ревнивец, человек с лицом, словно вырубленным из гнилого дуба, был повешен при большом стечении народа. Морис не пошёл смотреть. Не из милосердия — из брезгливости. Он навидался смертей на своём веку и знал: зрелище казни ничего не прибавляет к справедливости, но многое отнимает у зрителя.

Луиза ждала его на асьенде дель-Койот — так теперь назывался бывший Каса-дель-Корво, после того как старый Пойндекстер, не пережив позора и горя, скончался тихо, во сне, оставив дочери дом, земли и долги, которых хватило бы на три таких дома.

Морис мог бы приехать к ней ещё две недели назад. Но не ехал. Кружил по прерии, как ловил когда-то мустангов — широкими дугами, постепенно сужая круг, — и думал.

О чём думает мустангер, когда думает?

О лошадях, прежде всего. О том, как утренний свет ложится на траву, и по траве бежит тень облака, и в этой тени прячется табун — настороженный, готовый к бегству, живой, как сама земля. О запахе полыни после дождя. О том, как звучит тишина в прерии — она не пуста, эта тишина, она набита звуками под завязку: стрёкот цикад, шорох ветра, далёкий вой койота, — но все эти звуки не нарушают её, а наполняют, как ноты наполняют мелодию.

О Луизе он тоже думал. Разумеется.

Она была красива — той красотой, которая в Техасе сороковых-пятидесятых годов значила одновременно всё и ничего. Всё — потому что мужчины дрались из-за неё, убивали из-за неё, шли на виселицу. Ничего — потому что красота не пашет землю, не стреляет из карабина, не объезжает мустангов и не торгуется с команчами. А жизнь на границе состояла именно из этого.

Морис любил её. Это не вызывало сомнений — по крайней мере, у него. У неё, впрочем, тоже, и она ждала, и с каждым днём ожидания нетерпение в ней, вероятно, сменялось тревогой, а тревога — обидой. Он знал это. И всё равно кружил.

Потому что между ним и Луизой стояло то, что не мог устранить никакой суд и никакой приговор: разница. Он был мустангер. Ирландец без гроша, без фамилии, без прошлого — всё его прошлое осталось по ту сторону океана, в зелёных холмах, которые он помнил всё хуже с каждым годом. Она — дочь плантатора, выросшая среди прислуги и серебряной посуды, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг неё, потому что мир действительно вращался.

Суд признал его невиновным. Больше того — открылось, что Морис Джеральд по рождению вовсе не бродяга, а наследник ирландского баронета, и бумаги, подтверждающие это, были в порядке. Но бумаги — это бумаги, а человек — это человек. Можно одеть мустангера в сюртук, посадить за обеденный стол с серебром и хрусталём — и он всё равно будет мустангером. Будет прислушиваться к ветру, принюхиваться к воздуху, искать глазами горизонт.

На третью неделю кружения он остановился у ручья, напоил коня, сел на камень и сказал вслух — потому что мустангеры имеют привычку разговаривать вслух, когда рядом никого, кроме коня:

— Хватит, Джеральд. Ты трус.

Конь — пятнистый мустанг, которого Морис поймал и объездил сам три года назад, — фыркнул и потянулся к траве. Ему было всё равно.

— Трус, — повторил Морис. — Не Колхауна ты боялся. И не суда. Ты боишься войти в дом и остаться. Потому что войти — значит перестать быть тем, кто ты есть.

Ветер дул с юга, тёплый, пахнущий мескитовым деревом и пылью. Где-то далеко — он определил на слух — шёл табун. Может, двадцать голов, может, тридцать. Дикие мустанги, свободные, ничьи.

Он встал. Посмотрел на юг, где были мустанги. Посмотрел на восток, где была Луиза.

Сел на коня.

Поехал на восток.

Не потому, что выбрал Луизу против свободы, — нет, такой выбор был бы ложью. А потому, что понял: свобода — не бесконечное бегство по прерии. Свобода — это когда ты можешь уехать, но решаешь остаться. Когда горизонт открыт, но ты поворачиваешь коня к дому. Когда никто тебя не держит — а ты всё равно возвращаешься.

Асьенда показалась на закате. Белые стены, красная черепица, пыльный двор. Луиза стояла на веранде — он видел её издалека, тёмный силуэт на фоне заходящего солнца, — и не двигалась. Ждала.

Морис остановил коня у ворот. Спешился. Расправил плечи.

И вошёл.