Лента контента

Глава первая. Следы, которых не должно быть

Солнце еще не перевалило через зенит, когда Морис Джеральд осадил мустанга на берегу Леоны.

Река обмелела. В это время года — обычное дело: август выпивал техасские реки досуха, оставляя на дне растрескавшуюся корку глины, похожую на кожу старого каймана. Но Леона еще держалась — узкая полоса мутной воды, по щиколотку лошади, не больше.

Морис спешился. Присел на корточки у самой воды.

Следы.

Три лошади. Кованые — стало быть, не команчи. Шли плотно, ноздря к крупу, как ходят люди, которые знают друг друга и знают, куда едут. Одна лошадь заметно тяжелее — либо крупная порода, либо двойной груз. Следы свежие: края еще не осыпались, а в такую жару глина сохнет за часы.

Он выпрямился. Снял шляпу, провел рукой по волосам. Огляделся.

Вокруг — типичная картина техасской прерии в разгаре лета. Мескитовый кустарник, опунция, выжженная трава цвета старой веревки. Далеко на юге — синяя полоска гор Сьерра-де-Сан-Карлос. Ни облачка. Небо такое яркое, что глаза слезятся, если смотреть дольше минуты.

Морис не искал приключений. После суда, после всей этой чудовищной истории с безголовым всадником, после оправдания — которое далось ему так тяжело, что он до сих пор иногда просыпался с привкусом веревки на шее — он хотел одного: покоя. Луиза ждала на Каса-дель-Корво. Свадьба через месяц. Жизнь наконец выпрямлялась, как река после паводка находит старое русло.

Но следы.

Три всадника, двигавшихся через его землю, по территории, которую он знал как собственную ладонь. Направление — на северо-запад, в сторону заброшенного ранчо Мак-Грегора. Того самого ранчо, где три года назад нашли обезглавленное тело старого шотландца, и где с тех пор никто не селился, потому что мексиканцы клялись, что по ночам там бродит привидение.

Морис постоял еще минуту. Потом надел шляпу, сел в седло и повернул мустанга на северо-запад.

Глава вторая. Ранчо Мак-Грегора

Он увидел дым раньше, чем увидел ранчо.

Тонкая серая нить, поднимавшаяся из-за холма. Не костер — слишком тонкая и слишком ровная. Скорее, печь. Кто-то разжег печь в доме, который три года стоял пустым.

Морис остановился за мескитовой рощей, привязал мустанга и дальше пошел пешком, держась в тени кустарника. Вытащил кольт, проверил барабан — шесть патронов на месте. Привычка, которую не вытравишь.

Ранчо открылось за поворотом тропы. Низкий саманный дом с провалившейся крышей на правом крыле. Загон для скота — пустой, жерди сгнили и попадали. Колодец с журавлем, накренившимся набок. И — три лошади, привязанные у коновязи. Оседланные, с тяжелыми вьюками.

Морис залег за камнем и стал наблюдать.

Двадцать минут ничего не происходило. Лошади фыркали, отгоняя мух. Ветер шевелил пересохшие стебли травы на крыше. Потом дверь открылась, и вышел человек.

Высокий. Худой. В черном сюртуке, совершенно неуместном в этой глуши — такие носят в Сан-Антонио, в конторах адвокатов и банкиров. Лицо узкое, загорелое, с темными усами, подстриженными аккуратно, как у военного. На поясе — два пистолета и нож-боуи.

Человек огляделся. Морису показалось на мгновение, что взгляд незнакомца остановился на его камне, — но нет, скользнул дальше. Человек сплюнул, вернулся в дом.

Морис ждал.

Еще через полчаса вышли двое. Первый — коренастый мексиканец в соломенном сомбреро, с мачете у бедра. Второй — тот же человек в сюртуке. Они несли что-то — длинное, завернутое в парусину. Положили поперек лошади, той, что была крупнее других. Мексиканец начал увязывать.

Человек в сюртуке снова обвел взглядом горизонт. На этот раз сказал что-то — Морис не расслышал, далеко. Мексиканец кивнул. Оба вернулись в дом.

Морис подождал еще десять минут. Потом обошел ранчо с тыла.

Глава третья. Подвал

Задняя стена дома частично обрушилась, и через пролом можно было заглянуть внутрь. Морис заглянул.

Главная комната была пуста, если не считать остатков мебели — сломанный стул, стол на трех ножках, подпертый камнем. На столе — остатки еды, жестянки, ломти вяленого мяса. В углу — седельные сумки, раскрытые, из одной торчал край холщового мешка.

Но Мориса занимал не главный зал. Его занимал звук. Слабый, ритмичный стук, доносившийся снизу, из-под пола. Стук-стук-стук. Пауза. Стук-стук-стук.

Он вспомнил: у Мак-Грегора был погреб. Старый шотландец хранил там виски и солонину. Вход — через люк в кухне.

Морис обогнул дом. Кухня была в левом крыле, том, что еще держал крышу. Окно забито досками, но одна доска отошла. Он протиснулся внутрь.

Люк. Тяжелый, дубовый, с кольцом. Поверх — навален хлам: ящик, старое седло, связка веревок. Кто-то не хотел, чтобы люк открывался снизу.

Морис прислушался. Стук прекратился. Тишина.

Он сдвинул хлам, поднял люк.

Темнота. Запах — сырость, земля, и что-то еще, сладковатое, тревожное. Лестница — пять ступеней, грубо вырубленных в глине.

Морис спустился.

Она сидела у дальней стены. Женщина, молодая — лет двадцати пяти, может, меньше. Волосы темные, спутанные. Платье разорвано на плече. Левая рука прикована цепью к железному кольцу, вбитому в стену. В правой руке — камень, которым она стучала.

Она увидела Мориса и замерла. Глаза — огромные, черные, полные такого концентрированного ужаса, что он физически отступил на шаг.

— Тихо, — сказал он по-испански. — Я не с ними.

Она не ответила. Смотрела.

— Меня зовут Джеральд. Морис Джеральд. Я живу на Каса-дель-Корво, в пятнадцати милях отсюда. Я увидел следы и пошел по ним.

Молчание. Потом — шепотом, на чистом английском, без акцента:

— Они вернутся через час. Если вы не уведете меня до этого — мы оба мертвы.

Глава четвертая. Бегство

Цепь была старая, ржавая. Замок — дрянной, из тех, что продают в лавках Сан-Антонио по десять центов за дюжину. Морис сбил его рукоятью кольта с третьего удара.

Женщина поднялась. Пошатнулась — ноги затекли. Он подставил плечо.

— Как вас зовут?

— Потом. Все потом. Сейчас — наверх.

Они выбрались через кухонное окно. Морис осмотрелся — лошади у коновязи стояли спокойно, людей не видно. Из трубы по-прежнему шел дым. Значит, третий — тот, которого он не видел — внутри. Может быть, спит.

Они обошли дом, держась вдоль стены. Женщина двигалась молча, почти не дыша. Только один раз остановилась, посмотрела на вьюк, перекинутый через крупную лошадь.

— Оставьте это, — сказал Морис.

— Вы не понимаете. Там — то, ради чего они убьют каждого, кто встанет на пути. И они правы — оно того стоит.

Морис не стал спорить. Времени не было.

Мустанг ждал в мескитовой роще. Морис посадил женщину впереди себя. Лошадь недовольно фыркнула — двойной вес в такую жару, — но пошла.

Они скакали на юг, к Леоне. За спиной было тихо.

Пока.

Глава пятая. Имя

Они переправились через Леону в том месте, где река делала излучину и берега были пологими. Вода едва доходила лошади до колен. На южном берегу Морис остановился, дал мустангу напиться.

— Теперь говорите, — сказал он.

Женщина сидела на берегу, опустив босые ноги в воду. Туфли она потеряла где-то в подвале. Лицо — теперь, при свете, он видел его хорошо — было красивым той резкой, беспощадной красотой, которую встречаешь у женщин, выросших на границе: скулы высокие, подбородок твердый, глаза не просто смотрят, а изучают.

— Маргарет Эллиот, — сказала она. — Мой отец — полковник Эллиот. Командовал фортом Инге до прошлой зимы.

— Знаю это имя. Его перевели в Сент-Луис.

— Да. А я осталась. Долгая история, мистер Джеральд. Суть вот в чем: человек в черном сюртуке — Натаниэль Стоун. Он работал на моего отца. Картограф. Составлял карты западных территорий. И при этом — нашел кое-что. Старую испанскую карту, еще времен конкистадоров. Карту, на которой отмечено место, где экспедиция Коронадо закопала золото, когда отступала от Кивиры.

Морис молчал.

— Золото настоящее, — продолжала Маргарет. — Стоун нашел его. Двадцать семь слитков. Они в том вьюке, который вы видели. А я нужна была Стоуну как заложница — мой отец единственный, кто знает о карте, и Стоун хотел гарантировать, что полковник не пошлет за ним солдат.

Солнце клонилось к западу. Тени от мескитовых деревьев удлинялись, ложились на воду.

— Но есть еще кое-что, — сказала Маргарет тихо. — Стоун рассказал мне — хвастался, когда был пьян. Он знал Кассия Колхауна. Того самого, мистер Джеральд. Того, который сделал безголового всадника. Стоун помогал ему. Он знал с самого начала, что Колхаун убил Генри Пойндекстера и навел подозрения на вас.

Морис почувствовал, как что-то холодное сжалось у него в груди. Старое, знакомое. То, что он считал похороненным.

— Стоун жив, — сказал он медленно. — И свободен.

— Пока да.

Морис посмотрел на север. Туда, откуда они приехали. Прерия лежала спокойная, золотая, равнодушная.

— Это ненадолго, — сказал он.

Морис Джерал умер — но не тот, кого знали в Техасе. Не безголовый всадник, не мстящий дух прерий. Умер человек по имени Клод Дюпон, французский дворянин, покойный брат сеньориты дель Кордовы. И похоронили его в два часа ночи в безымянной могиле под техасским звездопадом, потому что даже мёртвый он был слишком опасен для того, чтобы лежать рядом с честными людьми. Иль Фато — Судьба — последний раз смеялась над живыми.

Хантер (Охотник), гвардейский офицер, стоял в темноте ранчо дель Кордовы и смотрел, как негры-рабочие закапывают гроб в песок. Его лицо не выражало ничего — ни удовлетворения, ни сожаления. Только усталость. Та особая, американская усталость человека, который наконец-то понял, что справедливость и правосудие — две совсем разные штуки, и что вторая горазда реже приходит раньше, чем разрушит всё, к чему прикасается первая.

«Он был человеком?» — спросила Луиза, жена Генри, стоя позади, под портиком. Её голос был мягкий, осторожный, как голос того, кто боится произнести слово, которое может разбить тишину навеки.

Хантер долго молчал. В конце концов, что ответить? Да, Клод Дюпон был человеком — с чувствами, с причинами, с историей, которая привела его к убийствам. Нет, он был чудовищем — потому что выбрал кровь вместо справедливости, мщение вместо закона, отчаяние вместо надежды. И самое страшное: оба ответа были правдивы одновременно.

«Я не знаю», — сказал он наконец. — «Я перестал знать много лет назад».

При свете луны лицо Генри Хантера казалось старше, чем его тридцать пять лет. Он не говорил о том, что видел за эти месяцы охоты. Видел, как Морис Джерал убивал людей с восточноевропейской прагматичностью, как если бы жизнь была просто препятствием, которое нужно убрать с пути. Видел, как сеньорита дель Кордова держала пистолет над своим братом, и в её глазах боролись две силы — сестринская любовь и чувство долга перед убитыми. Видел, как раздался выстрел. И молчал, потому что эта была правильная тишина.

Мисс Луиза подошла к нему и положила руку на плечо. Жест был всего лишь жестом — просто физический контакт, попытка человека передать сочувствие, когда слова оказались бесполезны. Но для Генри эта было больше. Эта была попытка вернуть его из того мира, где правили только дух и кровь, обратно в мир, где еще существовали закон, справедливость, дом.

«После этого?» — спросила она.

«После этого мы едем в город. Я должен сделать свой отчёт. Есть люди в Вашингтоне, которых интересует конец истории про безголового всадника».

Смешно. Они едят по стейку, читают газеты, живут в домах с электрическими огнями, и думают, что знают Техас. Дaмают, что понимают, что здесь происходит, когда садится солнце. Генри не даст им знать правду. Правда слишком опасна. Правда в том, что закон никогда не был ничем иным, как красивой сказкой, которую рассказывают людям, чтобы они спали спокойнее. И что настоящая справедливость рождается не в залах суда, а в тот момент, когда один человек смотрит другому в глаза и говорит: «Твоя жизнь кончена».

На следующее утро лошадь Хантера стояла под палящим техасским солнцем, уже готовая к долгой дороге в город. Около дома рабочие убирали следы ночного погребения. К полудню никто не сказал бы, что здесь произошло что-то необычное. Земля поглотила свою добычу. Солнце палило так же беспощадно. И мир продолжал вращаться, безразличный к тому, что одним убийцам стало меньше, одним мстителем — больше, а справедливость так и не услышала о ни о чём из этого.

Генри Хантер смотрел на горизонт, где небо и земля сливались в один нечёткий силуэт. Где-то там, за этой линией, начиналась цивилизация, порядок, закон. И он ехал туда, неся с собой только одну истину: что настоящий противник человечества — не чёрт с лошади и не вор с пистолетом. Противник — это молчание, которое позволяет злу расти, тьма, которая удушает справедливость, прежде чем та успеет дышать.

Морис Джеральд ехал по прерии, и прерия была ему рада. Или, вернее, она была к нему безразлична — так, как безразлична земля ко всякому, кто по ней ступает, — но он предпочитал думать, что рада. Мустангер имеет право на сентиментальность по отношению к степи, в которой провёл лучшие годы. Худшие, впрочем, тоже.

Дело Колхауна было закрыто. Суд в Сан-Антонио вынес приговор, и Кассий Колхаун, убийца, ревнивец, человек с лицом, словно вырубленным из гнилого дуба, был повешен при большом стечении народа. Морис не пошёл смотреть. Не из милосердия — из брезгливости. Он навидался смертей на своём веку и знал: зрелище казни ничего не прибавляет к справедливости, но многое отнимает у зрителя.

Луиза ждала его на асьенде дель-Койот — так теперь назывался бывший Каса-дель-Корво, после того как старый Пойндекстер, не пережив позора и горя, скончался тихо, во сне, оставив дочери дом, земли и долги, которых хватило бы на три таких дома.

Морис мог бы приехать к ней ещё две недели назад. Но не ехал. Кружил по прерии, как ловил когда-то мустангов — широкими дугами, постепенно сужая круг, — и думал.

О чём думает мустангер, когда думает?

О лошадях, прежде всего. О том, как утренний свет ложится на траву, и по траве бежит тень облака, и в этой тени прячется табун — настороженный, готовый к бегству, живой, как сама земля. О запахе полыни после дождя. О том, как звучит тишина в прерии — она не пуста, эта тишина, она набита звуками под завязку: стрёкот цикад, шорох ветра, далёкий вой койота, — но все эти звуки не нарушают её, а наполняют, как ноты наполняют мелодию.

О Луизе он тоже думал. Разумеется.

Она была красива — той красотой, которая в Техасе сороковых-пятидесятых годов значила одновременно всё и ничего. Всё — потому что мужчины дрались из-за неё, убивали из-за неё, шли на виселицу. Ничего — потому что красота не пашет землю, не стреляет из карабина, не объезжает мустангов и не торгуется с команчами. А жизнь на границе состояла именно из этого.

Морис любил её. Это не вызывало сомнений — по крайней мере, у него. У неё, впрочем, тоже, и она ждала, и с каждым днём ожидания нетерпение в ней, вероятно, сменялось тревогой, а тревога — обидой. Он знал это. И всё равно кружил.

Потому что между ним и Луизой стояло то, что не мог устранить никакой суд и никакой приговор: разница. Он был мустангер. Ирландец без гроша, без фамилии, без прошлого — всё его прошлое осталось по ту сторону океана, в зелёных холмах, которые он помнил всё хуже с каждым годом. Она — дочь плантатора, выросшая среди прислуги и серебряной посуды, привыкшая к тому, что мир вращается вокруг неё, потому что мир действительно вращался.

Суд признал его невиновным. Больше того — открылось, что Морис Джеральд по рождению вовсе не бродяга, а наследник ирландского баронета, и бумаги, подтверждающие это, были в порядке. Но бумаги — это бумаги, а человек — это человек. Можно одеть мустангера в сюртук, посадить за обеденный стол с серебром и хрусталём — и он всё равно будет мустангером. Будет прислушиваться к ветру, принюхиваться к воздуху, искать глазами горизонт.

На третью неделю кружения он остановился у ручья, напоил коня, сел на камень и сказал вслух — потому что мустангеры имеют привычку разговаривать вслух, когда рядом никого, кроме коня:

— Хватит, Джеральд. Ты трус.

Конь — пятнистый мустанг, которого Морис поймал и объездил сам три года назад, — фыркнул и потянулся к траве. Ему было всё равно.

— Трус, — повторил Морис. — Не Колхауна ты боялся. И не суда. Ты боишься войти в дом и остаться. Потому что войти — значит перестать быть тем, кто ты есть.

Ветер дул с юга, тёплый, пахнущий мескитовым деревом и пылью. Где-то далеко — он определил на слух — шёл табун. Может, двадцать голов, может, тридцать. Дикие мустанги, свободные, ничьи.

Он встал. Посмотрел на юг, где были мустанги. Посмотрел на восток, где была Луиза.

Сел на коня.

Поехал на восток.

Не потому, что выбрал Луизу против свободы, — нет, такой выбор был бы ложью. А потому, что понял: свобода — не бесконечное бегство по прерии. Свобода — это когда ты можешь уехать, но решаешь остаться. Когда горизонт открыт, но ты поворачиваешь коня к дому. Когда никто тебя не держит — а ты всё равно возвращаешься.

Асьенда показалась на закате. Белые стены, красная черепица, пыльный двор. Луиза стояла на веранде — он видел её издалека, тёмный силуэт на фоне заходящего солнца, — и не двигалась. Ждала.

Морис остановил коня у ворот. Спешился. Расправил плечи.

И вошёл.