Лента контента

Гриша подвёз. Белый «Роллс-Ройс» припаркован у крыльца диагностического центра — название забавное, «Гиппократ+», как если б врачи подумали: плюс приписываем, и дело в шляпе. Из динамиков всё ещё тянется Кричевский. Что-то про ветер, про волю, про маму. Гриша крутит золотую цепь на пальце, щурится, как кот на солнце.

— Заходишь. Говоришь: МРТ, поясница. Оплачено уже. И там не вертись, лежи как тряпка. Полчаса, и ты свободен. Понял?

Вася кивнул. ВАСЯ — синие буквы на костяшках, криво, будто трясло руку мастера. Девяносто третий, Бутырка, шконка, иголка от кассетника. Четыре буквы, и каждый знает, кто ты. «Вася — это сокращение от Василия?» Нет. Не Василий, не Вадим, не какой-то другой вариант. Просто Вася. Такой уж был закон.

Он вылез из машины.

Мартовский ветер ударил в грудь с силой, будто кто-то толкнул. Под курткой, под тельняшкой — Сталин слева, Ленин справа. Два портрета, один мастер, 1996-й, лагерь в Коми. Сталин вышел более-менее похожим. С Лениным история другая — смотрит как на дядю Колю из соседнего барака, того самого, что на табуретке висел в семьдесят девятом. Но кого это беспокоило когда-то. Кого беспокоит и сейчас.

Золотой зуб — шестёрка верхняя, левая — кольнул на холоде. Всегда кольнет на холоде. Вася сплюнул, вошёл в здание.

Регистратура. Девочка в очках подняла глаза, увидела пальцы, опустила обратно. Профессионально. Вася заметил и оценил про себя.

— Фамилия?
— Кротов.
— Направление?
— МРТ. Оплачено.
— Поясничный отдел?
— Ага.

Она протянула бумажку. Анкета, в общем, с дурацким вопросником: есть ли металл в теле, импланты, кардиостимуляторы, прочая ерунда.

Вася прочитал. Потом — ещё раз.

Металлические предметы.

Зуб золотой. Золото не магнитится, он где-то слышал об этом. Или врал себе, что слышал — удобно, значит. Бывает так, додумаешь факт, потому что хочется спать спокойно.

Но есть ещё кое-что.

Шарики. Три штуки. Под кожей. Внизу, да. Первая ходка, девяносто первый, ИК-6. Оргстекло, говорили пацаны. Не металл, дескать. Вроде как. Пацаны много чего рассказывали — что Союз не рухнет, что доллар останется за тысячей, что Лёха Бурый с третьего отряда честный парень. Три наблюдения, три облома. Ноль из трёх.

Он поставил галочку возле графы «нет». Нет, мол, металлических предметов в теле нет.

Рука дёрнулась. Чуть-чуть. Как после чифиря натощак.

***

Кабинет МРТ — в подвале. Конечно же. Россия, чего тут ещё ждать: всё стратегическое, всё важное, прячут вниз, поближе к трубам, к земле.

Аппарат в центре комнаты. На что он похож? Вася не знает. Гроб, может быть, положенный боком, раскрытый как рот. Или туннель. Или пасть. Белый, гладкий, логотип Siemens. Немцы. Немцы — это хорошо, они делают так, чтобы потом не развалилось.

— Ложитесь, — техник, лет двадцать пять, рыжий, с бейджиком «Антон». — Руки вдоль туловища. Не двигаться, это важно. Будет шум — это нормально, ничего страшного. Наушники вот.

Вася лёг. Стол поехал — к центру аппарата, внутрь. Потолок туннеля в двадцати сантиметрах от носа, белый пластик. Где-то гудит вентилятор или не вентилятор — что-то гудит.

— Начинаем, — голос Антона из динамика.

Гул нарастает. Это не гул, это стук. Ритмичный, тяжёлый, как кто-то долбит кувалдой по рельсу. БАМ. БАМ. БАМ-БАМ-БАМ. Потом тишина, минута-другая. Потом снова, но ритм другой — быстрее, злее, как метроном на сумасшедшей скорости.

Вася закрывает глаза.

Тепло.

Сначала — мягкое, приятное, внизу живота, как в бане, когда плеснёшь на раскалённые камни. Потом становится жарче. Потом — движение. Вот это уже не нормально.

Шарики двигаются.

Медленно. Миллиметр туда, миллиметр сюда. Под кожей. Ворочаются, просыпаются, как магнит их тянет, проверяет на вкус и отпускает обратно. Туда-сюда. Туда-сюда. Погремушка.

Звук рождается изнутри. Не громкий — на грани слышимости, тихий пластмассовый стук костяшек под кожей. Дрр-дрр. Дрр-дрр-дрр. Как детская игрушка, та самая, что мать — давно это было, в шестьдесят девятом — вешала над кроваткой. Фотография осталась, жёлтая, с обкусанными краями, в альбоме, который сгорел вместе с хатой на Ворошилова в две тысячи третьем.

Не забуду мать родную.

Поперёк живота, чуть выше пупка, синяя краска, кривая иголка. Не забуду. Мать? Мать забыл. Умерла в девяносто восьмом. Сидел в это время. Узнал спустя месяц. Письмо, конверт без обратного адреса, почерк соседки, три строчки, и всё.

Шарики шевелятся. Магнит гудит. БАМ-БАМ-БАМ.

— Антон! — кричит Вася, потом громче: — Антон!

Динамик молчит.

Стук продолжается, и к нему что-то добавляется. Вася не сразу понимает что. Потом — понимает.

Голос.

Тихий, из самого аппарата; нет, из стен; нет — откуда-то изнутри, где-то там, где шарики. Голос поёт. Низко, гулко, с хрипотцой. Кричевский. «Мой друг уехал в Магадан». Но не Гарик поёт, а женщина. Каждое слово — отдельно, как гвоздь в доску. Мой. Друг. Уехал. В. Магадан.

Шарики задрожали сильнее. Не тепло уже, а боль. Тупая, пульсирующая, как нарыв. Зубы стиснул Вася. Золотой зуб — шестёрка — завибрировал. Отчётливо, как камертон.

Хотел дёрнуться — тело не подчиняется.

Хотел позвать — горло пересохло.

На внутренней поверхности туннеля — белой, стерильной — пятно. Тёмное, чёткие края. Проявляется, как фотография в растворе. Контуры. Усы. Прищур.

Сталин смотрит с потолка туннеля.

Тот самый. С груди. Та же кривизна линии, тот же дефект на подбородке — игла Чалого из третьего отряда соскользнула, потому что Чалый перепил чифиря. Один в один.

Вася перестаёт дышать. Секунду. Две.

Пятно моргает.

Нет. Нет. Татуировки не моргают. Пятна на пластике не моргают. Это что — отражение? Блик? Тень от чего? Он в туннеле, один, свет ровный, теней нет.

Моргает снова. И рядом — второе пятно. Ленин. Тот самый, похожий на дядю Колю. Два взгляда сверху вниз, как на допросе.

Погремушка гремит громче. Дрр-дрр-дрр-дрр.

Голос поёт колыбельную. Не Кричевского — ту самую. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю». Мать пела. Или кто-то, кто знал, как она пела. Кто-то, кто жил в этих шариках; в золоте; в синей краске под кожей фаланг — В, А, С, Я.

Стол дёрнулся. Вася едет глубже в туннель. Не должно быть — стол уже в конце. Но едет. Сантиметр. Ещё. Туннель сужается. Или Вася расширяется. Или это вообще не туннель.

Свет мигает. Гаснет. Включается — но жёлтый, тусклый, как в бараке. Запах меняется. Озона нет, пластика нет — сырость. Бетон. Хлорка. Баланда. Знакомый запах.

Он внутри.

Не аппарата — зоны. Стены туннеля стали коридором, в конце коридора — дверь, за дверью кто-то скребётся, погремушка гремит, гремит, гремит—

— Кротов! Кротов, вы слышите?

Свет.

Белый. Потолок. Лицо Антона — рыжий, очки на лбу, бейджик.

— Закончилось. Вы спали, что ли? Я вас две минуты зову.

Вася сел. Руки тряслись. Ноги — вата. Золотой зуб ноет.

— Как чувствуете себя?
— В порядке.
— Результаты через час. Подождите?

Вася кивнул. Встал, пошёл в коридор, сел на пластиковый стул — оранжевый, из «Ашана», триста рублей штука.

Через час Антон вынес конверт. Снимки. Описание. МРТ-логотип, его подпись в углу.

— Вот здесь, — палец на чёрно-белом снимке, — грыжа поясничная, L4-L5. Небольшая, ничего страшного. Но вот тут...

Он замолчал.

— Что случилось?
— Артефакт какой-то. На снимке грудной клетки. Поясницу снимали, но грудь попала в зону частично. Смотрите.

Вася смотрит.

Чёрно-белый снимок, мутный, как подводная фотография. Рёбра. Позвоночник. Лёгкие.

Два лица.

Не татуировки. Татуировки на МРТ не видны — это краска, магнитный резонанс её не ловит. Антон это знает. Вася — не знает, но понимает: это не краска.

Два лица. Внутри грудной клетки. Между рёбрами. Сталин слева. Ленин справа. Чёткие, детальные, как вросшие в кость.

— Это... случается? — спросил Вася.

Антон не ответил. Смотрит на снимок как человек, который видит, как его кот заговорил по-немецки.

— Покажу рентгенологу, — сказал наконец. — Подождите здесь.

Вася ждать не стал. Забрал снимок, в карман куртки, вышел.

На крыльце — «Роллс-Ройс». Гриша курит, привален к капоту. Из окна — Кричевский. «Мой друг рисует на стене...»

— Ну?
— Грыжа.
— И?
— Всё.

Гриша кивнул, за руль. Вася — рядом. Машина трогается. Кричевский поёт. Ветер в щель окна.

Шарики под кожей молчат.

Но снимок в кармане — чувствует Вася сквозь ткань — тёплый. Как живой. И где-то внутри, под рёбрами, между Сталиным и Лениным, в том месте, что на снимке выглядит как рот, — что-то двигается.

Тихо.

Дрр.

Дрр-дрр.