Лента контента

Дмитрий снял комнату в старом доходном доме на Васильевском острове. Квартира досталась дёшево — хозяйка предупредила только о скрипучих половицах и соседях, которые иногда забывают выключать телевизор.

Первую неделю всё было хорошо. Комната оказалась просторной, с высокими потолками и огромным окном, выходящим во двор-колодец. Паркет действительно скрипел при каждом шаге, но Дмитрий быстро изучил «тихие» маршруты — от кровати до ванной, от ванной до кухни.

Проблемы начались на восьмую ночь.

Он проснулся около часа — не от шума, а от тишины. Абсолютной, звенящей тишины, какой не бывает в городских квартирах. Не гудели трубы, не шумел холодильник, не доносился отдалённый рокот машин. Дмитрий лежал, вслушиваясь, и тогда услышал это.

Дыхание.

Медленное, влажное, с лёгким присвистом на выдохе. Оно шло откуда-то снизу — не из-под кровати, глубже. Из-под пола.

Дмитрий включил фонарик на телефоне и направил луч на паркет. Старые доски лежали ровно, щели между ними были забиты пылью и временем. Дыхание стихло. Он списал всё на полусон и заснул снова.

На следующую ночь звук вернулся.

Теперь Дмитрий был уверен — он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, и вот оно снова началось: вдох... долгая пауза... выдох с хрипотцой. Он замер, боясь шевельнуться. Дыхание было живым, осознанным. Кто-то или что-то находилось под полом его комнаты и дышало — медленно, терпеливо, словно выжидая.

Утром он позвонил хозяйке.

— Что под полом моей комнаты?

— Перекрытия, — ответила она после паузы. — Балки. А что случилось?

— Звуки какие-то. Может, трубы?

— Трубы в стенах проложены. Под полом ничего нет. Ничего не должно быть.

Он заметил, как она это сказала — «не должно быть». Не «нет», а «не должно быть».

В ту ночь он решил не спать. Сел на кровати, включил ноутбук, надел наушники. Но около двух часов снял их — что-то заставило. Тишина снова стала густой, осязаемой.

А потом пол шевельнулся.

Одна доска — та, что ближе всего к кровати — едва заметно приподнялась. На миллиметр, на два. И опустилась. И снова приподнялась. В такт дыханию.

Дмитрий отодвинулся к стене, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Это не трубы. Не сквозняк. Что-то давило на доски снизу. Что-то, что дышало.

Он провёл остаток ночи сидя на подоконнике, глядя, как медленно светлеет двор-колодец. Когда первые лучи солнца коснулись пола, движение прекратилось.

Днём он попытался оторвать одну из досок. Вооружился стамеской, нашёл самую расшатанную планку возле батареи — но паркет не поддавался. Дерево словно приросло к основанию, склеенное чем-то тёмным и липким, что он сначала принял за старый клей.

Потом он понял, что это не клей.

Под доской, в узкой щели, блеснуло что-то влажное. Что-то, похожее на зрачок.

Дмитрий отпрянул так резко, что опрокинул стул. Когда решился посмотреть снова — щель была пуста. Только тёмная, поблёскивающая жидкость медленно сочилась из-под паркета.

В ту ночь он не выдержал. Собрал вещи и уехал в отель, пообещав себе вернуться за оставшимся утром.

Но когда он пришёл на следующий день, дверь в квартиру была открыта. Замок не сломан — просто открыт, словно кто-то вышел и не запер за собой.

В комнате всё стояло на своих местах. Кроме одного.

Кровать была сдвинута. Под ней, в паркете, зияла дыра размером с человеческое тело. Доски торчали вверх, словно их выломали изнутри. Из отверстия тянуло сыростью и чем-то сладковатым — запахом, который Дмитрий не смог опознать, но от которого его замутило.

Он подошёл к краю дыры. Посветил телефоном вниз.

Там была темнота. Густая, живая темнота, которая словно отступила от света, но не исчезла. А на краю провала, на изломанной доске, остались следы — влажные, пятипалые, слишком длинные для человеческих.

Они вели из дыры. К окну.

Дмитрий медленно повернулся. Окно было распахнуто настежь. За ним — серый двор-колодец, глухие стены, ни единой живой души.

Но на подоконнике, на внешней стороне, он увидел такие же следы. Они уходили вверх, по отвесной стене, к крыше.

Оно выбралось.

Вечером того дня он сидел в поезде, возвращаясь к родителям в Псков. За окном темнело. Он старался не думать о том, что узнал от соседей перед отъездом.

Под той комнатой когда-то был чулан. Сорок лет назад его замуровали — вместе со всем, что там находилось. Никто не помнил почему. Никто не хотел вспоминать.

Но теперь чулан был пуст.

А то, что дышало под полом сорок лет, научилось терпению. Научилось ждать. И научилось выбираться.

Дмитрий прижался лбом к холодному стеклу вагона. Мимо проносились огни полустанков. Где-то там, в Петербурге, в старом доходном доме на Васильевском, в комнате с высокими потолками, зияла дыра в полу.

И кто знает, подумал он, вздрогнув от внезапного сквозняка, где теперь то, что оттуда вылезло.

Кто знает, чего оно ищет.

Вагон качнулся. Под полом что-то скрипнуло.

Дмитрий закрыл глаза и начал считать остановки до дома.