Лента контента

Он сказал это на крыше. В первый раз. Ветер отбивал слова, забирал их себе, уносил куда-то вниз — к этим мокрым переулкам, что тянулись под их ногами как внутренности. Вера не услышала. Или не захотела услышать. Потому что услышать — значит ответить, а отвечать ей было нечего.

Или было. Но такое, о чём лучше помолчать.

Она стоит у перил. Считает огни.

Жёлтые, белые, один красный, потом снова жёлтые. Думает: если он скажет это ещё раз, я целую его или уходя. Всё. Третьего не будет. Либо-либо. Либо его губы, либо его спину, её собственная рука на дверной ручке.

Хотя кого она обманывала.

Третье было единственное.

***

Данила появился в конце февраля, через соседнюю дверь, буквально так и вошёл в её жизнь — через коридор, через лестницу. Квартира напротив. И город в это время выглядел как выброшенное в урну жвачка: серый снег, серое небо, серые люди в метро с серыми лицами. А Данила вот — нет. Он был тепловизором среди серых стен. Что-то от костров, когда листья горят в октябре и дымок идёт, и в нём чувствуется опасность, тепло, вещество, которое лучше не трогать.

Руки она заметила сначала.

Коробка, тяжёлая, видно по напряженным предплечьям, и кожаный браслет на левом запястье — старый, потёртый, чёрный. Такое не покупают. Такое либо дарят, либо носят до смерти, не снимая.

— Двести четвёртая?

— Двести третья.

Он улыбнулся — не ей, ситуации. Вера это заметила. Не когда он посмотрел на неё, а когда повернулся — угол рта, тот момент, когда он качнул головой. И потом неделями в голове была эта дурацкая улыбка, как навязчивая песня, из которой не выкинешь.

Дура, — подумала она даже тогда.

***

Они не дружили. Дружба — это когда звонишь, ходишь вместе в кино, смотришь сериалы и обсуждаешь. Они ничего из этого не делали. Они сталкивались. На лестнице — раз, у мусоропровода — два (романтика, да), в лифте — три. Полминуты каждый раз, иногда минута. И каждый раз у Веры потом гудело в ушах часа два, как если бы ударили прямо в затылок.

Март был мокрый, просто отвратительный. Она вышла выбросить мусор в час ночи. Привычка со студенчества, когда откладываешь и откладываешь, и вот уже полночь, а потом час, и вроде бы глупо, но всё равно. Данила стоял на площадке. Курил в окно. Нельзя, конечно, но в доме, где консьержка уходит в семь, кому какое дело.

— Не спишь?

— Мусор.

Вера подняла пакет как улику, как доказательство своей невиновности.

Он посмотрел на пакет. Потом на неё. Потом опять на пакет.

— Хочешь кофе?

Нет. Час ночи, пижамные штаны, куртка поверх майки, волосы как воробьиное гнёздо, синяки под глазами от монитора. Совершенно нет.

— Хочу.

Идиотизм какой-то.

***

Его квартира пахла кардамоном. Первое, что она отметила. Второе — книги повсюду. Не на полках, нет; просто стопки на полу, на подоконнике, на стуле, под столом. Кортасар торчал из-под кофеварки, и это было забавно — серьёзный писатель под серьёзной машиной. На стене карта. Большая. Бумажная. Булавки.

Красные, синие, одна зелёная.

— Ты путешествуешь? — спросила она. Дурацкий вопрос. Карта на стене — разве это не очевидно.

— Уезжаю, — поправил он. Не «путешествую». «Уезжаю». Вера тогда не поняла — путешествие и отъезд, в чём разница? — но позже уловила. Путешествуешь, ты куда-то едешь. Уезжаешь — ты откуда-то уходишь. С чего-то, с кого-то.

Кофе варил молча.

Вера сидела на деревянной табуретке, шаткой, точно с барахолки, и разглядывала его спину. Широкая, в тёмной футболке, лопатки под тканью видны, и на шее — позвонок, выступающий. Один такой. Я бы хотела этого позвонка коснуться, подумала она. Потом: что за чушь. Потом опять: хочу.

Кофе вышел горький.

Правильный горький.

***

Апрель был месяцем, когда они не целовались.

Шесть недель, или семь, или пять с половиной — Вера не отмечала, хотя могла бы — за это время случилось столько, что романа хватило бы. Не про любовь. Другой. Про героиню, которая всё время стоит на краю, и она не знает — это балкон, или обрыв.

Данила появлялся.

Потом исчезал.

Два дня подряд они могли говорить до трёх ночи — через стену, через открытые двери, на лестничной площадке, в её квартире, в его. Потом он пропадал на два дня, на три, один раз — на четыре. Свет не горел. Не отвечал. Окна его квартиры были чёрные, как закрытые глаза.

Вера не спрашивала.

Не потому что не хотела знать. Хотела. До боли в пальцах. Но боялась услышать ответ. Любой. Нормальный ответ (командировка, зубной врач, родители) казалась бы враньём. А правда могла быть такой, что потом её невозможно забыть, и лучше было не знать.

Придумывала версии.

Ночами, конечно. Днём — работа, таблицы, звонки, начальник с голосом как помятый клаксон. Днём было некогда. Ночью — целый театр в голове. Женат. В розыске. Просто мудак. И третий вариант был самый страшный, почему-то.

***

В апреле он её поцеловал в коридоре.

Общем коридоре. Между дверями. Она несла пакет из магазина, в нём был арбуз (зачем в апреле арбуз, что она вообще думала), и он вышел из лифта, и они столкнулись, пакет порвался, арбуз покатился, и Данила его поймал, выпрямился, и они стали очень близко.

Очень.

Он пах дождём. И кардамоном. И чем-то — тёплым, кожаным, чужим.

— Я тебя не люблю, — сказал он.

Вера отпрянула, но стена. Стена была позади.

— Я тебя не люблю. Любовь, когда можешь уйти. Когда есть выбор. Выбираешь — люблю. Не выбираешь — нет. Понимаешь?

Не понимала.

— Я тебя обожаю. Это другое. Это когда выбора нет. Когда ты есть, и всё. Как гравитация. Падают — не выбирают. Я упал.

И поцеловал.

Арбуз на полу. Она про него забыла на целые сутки.

***

Потом неделя.

Самая странная из всех неделей в её жизни.

Он приходил каждый вечер, варил кофе, всё такой же горький, всё правильный, говорил мало. Смотрел много. У него была манера — когда Вера рассказывала что-то, он наклонял голову влево, щурился, разглядывал не её, а что-то позади, или внутри, не разберёшь. Жутко было. И привлекательно, чёрт побери.

Трогал её волосы.

Не гладил — перебирал, как чётки, медленно. Одну прядь, другую. Вера забывала дышать в такие моменты, буквально забывала, потом вспоминала: вдох-выдох, не помирай тут на кухне, не веди себя как дура.

Булавки на карте он объяснил. Красные — города, где он был. Синие — хотел быть. Зелёная, одна, одна-единственная — город, откуда не уезжают.

— Какой?

— Этот.

— Почему не уезжают?

Посмотрел. Тем же взглядом. Наклон, щур, что-то во мне или за мной.

— Ты здесь.

Тишина.

Вера встала, подошла к карте, вытащила булавку. Зелёная, пластиковая, острая. Покрутила. Воткнула обратно.

— Ладно, — сказала. — И я тебя не люблю.

Улыбнулся. Ей. Не ситуации.

Разница — огромная.

***

Потом он исчез.

На неделю на этот раз. Вера ходила мимо его двери как дура — утром, вечером, ночью к мусоропроводу (чаще, чем надо). Свет не горел. Звонок молчал. Один раз набрала номер, один раз, гудки, потом ничего.

На пятый день конверт.

У её двери, без марок, без адреса обратного. Внутри фотография. Крыша, ночь, огни внизу. На обороте почерк — мелкий, нервный, писали на весу:

«Вернусь. Может, нет. Но обожать — буду. Это не выбор. Помнишь?»

Вера прижала к груди. К тому месту, где что-то дёрнулось, больно, как ожог спичкой, которую держишь слишком долго. Села на кухне. Кофе не варила — не научилась, его кофе, горький, правильный.

За стеной — ничего.

За окном — дождь апрельский, мелкий, бесконечный.

Положила фотографию на стол. Рядом с кружкой. С телефоном, что не звонит.

***

Май.

Он вернулся.

На пороге, мокрый, рюкзак, тёмные круги, браслет на запястье. Вера открыла дверь. Ничего не сказала. Секунда. Две. Пять.

— Кофе?

— Кардамон кончился, — сказала она.

Засмеялся. Тихо, хрипло, как кто-то, кто давно не смеялся.

Вера отступила. Он вошёл. Дверь.

И знала она точно одно — прямо сейчас, в эту вторую, стоя с мужчиной, что появляется и исчезает, как облачная тень, — знала точно: это не любовь.

Это хуже.

Это обожание. Когда выбора нет. Когда падаешь и не хочешь, чтобы ловили.

Фотография на столе. Кружка. Дождь.

Он обожал. Она тоже.

Дальше — кто знает. Вообще кто знает, что будет.

Лера не верила в приметы, но квартира на Литейном проспекте досталась ей слишком дёшево, чтобы не задаваться вопросами. Бывшая коммуналка, расселённая и переделанная, с высокими окнами и чугунными батареями, которые стучали по ночам, как азбука Морзе.

Первое, что она заметила: в соседней квартире никогда не горит свет. Ни утром, ни вечером, ни ночью. Глухая дверь, на звонок — тишина. Лера решила, что квартира пустует.

Второе она заметила на третий день. Под её дверью лежала роза — тёмно-багровая, почти чёрная, с каплями воды на лепестках. Ни записки, ни объяснения. Стебель был срезан косо, по-старинному, и шипы не удалены.

Лера покрутила цветок в руках, уколола палец и поставила розу в стакан на подоконнике. К вечеру капля крови на шипе исчезла.

Розы появлялись каждое утро. Одна. Всегда багровая. Всегда влажная. Лера начала вставать рано, чтобы поймать того, кто их оставляет. В шесть — пусто. В пять — пусто. В четыре тридцать она распахнула дверь и увидела только свежую розу на полу и слабый шлейф запаха: что-то горьковатое, вроде полыни и дыма.

На десятый день вместе с розой под дверью лежал конверт. Бумага была тяжёлой, желтоватой, как страница из антикварной книги. Внутри — записка, написанная от руки почерком, какой Лера видела только в музеях:

«Я слышу, как вы ходите. Как смеётесь по телефону. Как поёте, когда думаете, что никто не слышит. Вы поёте фальшиво, и это самое прекрасное, что я слышал за последние сто лет. Если хотите узнать, кто оставляет цветы — выйдите на балкон сегодня, после заката. Только после заката.»

Лера перечитала записку и рассмеялась. Потом перечитала ещё раз и перестала смеяться. «За последние сто лет» — кто так шутит?

Она позвонила подруге.

— Маньяк, — уверенно сказала Кристина. — Даже не выходи.

Лера согласилась. Закрыла балкон на шпингалет. Опустила шторы. В семь вечера солнце село за крыши, и сумерки затопили комнату.

В семь тридцать она стояла на балконе.

Что-то было сильнее здравого смысла. Не любопытство — это слово слишком лёгкое. Тяга. Как будто записка была не приглашением, а магнитом, вшитым под кожу.

Балконы в старом доме шли через один, разделённые каменной перегородкой. Лера прижалась к ограде и посмотрела влево. Соседний балкон тонул в темноте.

— Здравствуйте, Лера, — раздалось оттуда.

Голос был мужским, глубоким, с мягким петербургским «р» — не раскатистым, а скользящим, как шёлк.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Почтальон кричит его в домофон каждый четверг.

Она не смогла сдержать улыбку.

— Покажитесь.

Пауза. Потом он шагнул ближе к перилам, и лунный свет упал на его лицо. Лера перестала дышать.

Он был красив так, как бывают красивы вещи, не предназначенные для повседневности: фарфоровые чашки, на которых нельзя пить, ножи, к которым нельзя прикасаться. Тёмные волосы, бледная кожа, скулы — резкие, будто вырубленные. Глаза — светлые и одновременно бездонные, как замёрзшее озеро.

Ему можно было дать тридцать. Или триста.

— Меня зовут Вениамин, — сказал он. — Я ваш сосед. Простите за розы. Не знал другого способа начать разговор.

— Можно было постучать в дверь.

— Днём я... не в лучшей форме. — Он улыбнулся, и что-то в этой улыбке было печальным. — А по вечерам боялся напугать.

— Записка со словами «сто лет» напугала больше.

— Гипербола.

— Вы уверены?

Он промолчал, и это молчание сказало больше любого ответа.

Они начали встречаться на балконах каждый вечер после заката. Каменная перегородка разделяла их, и в этом было что-то мучительно красивое — быть так близко и не мочь коснуться. Вениамин рассказывал о городе так, будто видел его строительство: как закладывали набережные, как звучали балы в доме напротив, как наводнение однажды поднялось до третьего этажа.

— Вы историк? — спросила Лера.

— Я свидетель, — ответил он и тут же добавил: — Много читаю.

На четвёртый вечер она протянула руку через перегородку. Его пальцы встретили её — и были холодными, как мрамор зимой.

— Почему вы такой холодный?

— Потому что я давно не чувствовал тепла.

Его пальцы сжали её руку — осторожно, невесомо, будто она была сделана из стекла. Лера почувствовала, как по её руке поднимается жар, компенсируя его холод, и в этом контрасте было что-то опьяняющее.

— Пригласите меня к себе, — сказал он тихо.

— Что?

— Я не могу... прийти сам. Нужно приглашение. Так устроено.

Лера вспомнила всё: розы без шипов, срезанных по-старинному, почерк из другого века, ледяные руки, нежелание показываться днём. «Сто лет» — и это не гипербола.

— Вы вампир, — сказала она. Не вопрос.

Вениамин не отпустил её руку.

— Я чудовище, которое оставляет вам цветы, — сказал он. — И которое считает удары вашего сердца, потому что давно забыло, как звучит собственное.

— Это должно напугать меня?

— Это должно заставить вас закрыть балкон.

Лера посмотрела на его лицо — бледное, прекрасное, искажённое болью — и сделала то, чего делать не следовало. То, чего он боялся. То, чего она хотела с первой розы.

— Входите, Вениамин, — сказала она.

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась единственная слеза — прозрачная, холодная, нечеловеческая.

Он перешагнул перегородку и оказался на её балконе. Близко. Ближе, чем когда-либо. Лера чувствовала запах полыни и дыма, чувствовала холод его тела и жар собственного, чувствовала, как мир сужается до расстояния между их губами.

Он наклонился к ней, и его губы — ледяные, нежные — коснулись её лба.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что не закрыли дверь.

Он отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Вернулся на свой балкон, по ту сторону перегородки.

— Я приду завтра, — сказал он. — Если позовёте.

Лера прислонилась к стене. Сердце грохотало в груди, и она знала — он слышит каждый удар. Пусть слышит.

— Завтра я открою дверь, — сказала она.

Он улыбнулся — и в лунном свете она впервые увидела его клыки. Не страшные. Печальные.

На следующее утро под дверью лежали две розы вместо одной. И записка:

«Вы снова пели в душе. Фальшиво. Я бы хотел слушать это вечно. Если вечность вас не пугает — оставьте дверь открытой.»

Лера поставила розы в вазу. Провела пальцем по шипу — на этот раз не уколовшись.

Вечером она не стала закрывать дверь на замок.

И когда солнце село за петербургские крыши, она услышала тихий стук — три удара, осторожных, как первые такты мелодии, которую ещё только предстоит написать.