Лента контента

КАМЕННАЯ РЕЧЬ

Январь. Гранит молчит — и это не упрямство:
он просто выучил, что слово — дорого.
Вот привилегия камня. Вот — гражданство,
которое не отберут. Ни у кого.

Нева лежит; на ней — январский полдень, тусклый,
как оловянный лист. Как Тацит — в переводе
с латыни: тяжело и верно и невкусно.
А ей — не всё равно ли? При такой погоде

течёт — не течёт — вопрос не к ней, к философам.
Гранит не спрашивает; шпиль не отвечает.
Горит фонарь — зачем? Здесь Пётр когда-то с посохом...
нет, без посоха; с чертежом. Никто не замечает,

как камень помнит всё: и циркуль, и мороз,
и руки мастера, и первый робкий свод,
что — как Адам — раскинул рёбра. Вот вопрос:
нектар ли, уксус — этот январь? Но камень пьёт. И вот:

колонны — это речь. На языке, который вымер
настолько, что бессмертен. Я иду —
пальто дырявое и цвета пепла. Шире,
всё шире — площадь. Ангел — на виду,

на шпиле; он не ангел — он последний
гвоздь, вбитый в небо. И — сосулька вниз:
стеклянный звук. И тишина, как бредни
камня, ставшего — карниз,

колонна, набережная, львы, ограда.
Январь. Гранит. И я — в его реченье —
случайный слог. Но — слог. И мне не надо
другого. Вот оно — каменное зренье.