Лента контента

Мебель реставрировал Пьер Лавуа. Комоды, секретеры, бюро — всё, что старше ста лет и стоит больше, чем он за год заработает. Мастерскую он сдавал на рю де Соваж, в самом центре Старого Лиона. Трабули — эти крытые проходы между улицами — вели к его двери такими извилистыми коридорами, что даже местные теряли ориентировку, а чужак вообще не найдет дорогу.

Дом XVII века. Может, старше — никто толком не знал. Стены в метр толщиной (нет, больше), потолки низкие, окна маленькие. Идеальное место для работы: температура стабильная, влажность не скачет. Казалось идеальным, во всяком случае.

Да, до того момента.

До того, как Пьер вздумал камин чистить.

Камин не топился пятьдесят лет. Предыдущий арендатор заложил его гипсокартоном, как рану забинтовал. Пьер снял обшивку, ожидая найти красивую каменную кладку. Нашел печь вместо этого.

Не камин — печь. Промышленная, с толстыми кирпичами и чугунной заслонкой, что прямо от неё что-то исходило, неправильное. Топка огромная — человек мог бы влезть туда без проблем.

Позвонил хозяину дома. Тот ничего не знал о печи. «Делайте что угодно, — сказал, — только стены не взрывайте.»

Пьер начал чистить.

И обнаружил жир.

Слой толстый — сантиметра два, может три — кто станет мерить. Желтоватый, застывший, запах сладковатый, липкий, неприятно-приятный, как подгоревшее масло. Шпатель не помог. Растворитель не помог. Щелочь не помог. Жир впитался в кирпич, срастался с ним за десятилетия.

Той ночью Пьер заночевал в мастерской. Работа затянулась, ехать через весь Лион расхотелось. Лег на раскладушке между секретером времён Людовика XV и бретонским шкафом. Заснул сразу.

Проснулся от жара.

В мастерской было тридцать пять градусов. Невозможно для каменного подвала в марте. Термометр на стене подтвердил: тридцать шесть. Печь не топилась. Отопление он выключил. Но жар исходил от печи. Кирпичи были теплыми. Заслонка горячей. А из щелей сочился тот же запах, но теперь он не просто запах — он плотный, осязаемый почти.

Открыл окно. Мартовский воздух Лиона — сырой, холодный — ворвался внутрь. Жара не отступила.

На стенах появился конденсат. Крупные капли стекали по камню, оставляя жирные следы. Пальцем провел — маслянистая пленка.

Потом.

Отпечатки.

На кирпичах печи. Ладони. Пальцы. Десятки. Проступали медленно, как фотография в проявителе. Сначала контуры. Потом линии. Четкие. Левые, правые. Мужские, женские. Маленькие — детские?

Дотронулся до одного отпечатка. Теплый. Живой.

Отдернул руку.

И музыка. Зазвучала в голове сама собой. «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Шевчук пел из стен, из жира на кирпичах, из самого воздуха вот этого отвратительного. Отпечатков становилось больше. Выползали из швов между кирпичами, из-под заслонки, из нутра печи, как живые. Стены мастерской потели. Температура поднималась.

Выбежал на улицу.

Трабули были пусты — три часа ночи. Стоял в узком проходе между домами и смотрел на окно своей мастерской. Стекло запотело изнутри. И на нем — отпечаток ладони. Один. Крупный. С шестью пальцами.

Не вернулся до утра.

Когда вошел — мастерская была в норме. Пятнадцать градусов. Стены сухие. Печь холодная.

Но на полу, перед печью, лежал кусок чего-то. Поднял. Мыло. Грубое, самодельное, желтое. С тем же запахом — сладковатым, таким же, как из печи.

Бросил в мусор и заложил печь обратно гипсокартоном. Двойным слоем.

Неделю все было тихо.

Потом начали потеть стены. Каждую ночь. Жирный конденсат, который Пьер вытирал утром. К вечеру сухо. К ночи — снова капли. И отпечатки уже не на печи — на мебели. На секретере XVIII века, который он реставрировал для коллекционера из Парижа. Жирные ладони на лакированном дереве. Пьер оттирал их часами, а утром они возвращались.

Заказал анализ жира в лаборатории. Неделю ждал результата.

Лаборант позвонил лично.

«Это животный жир,» — сказал он. И помолчал. «Предположительно.»

«Предположительно?»

«Состав... неоднозначный. Мне нужно больше образцов.»

Пьер не стал давать больше образцов. Расторг аренду, вывез мебель, перенес мастерскую в пригород.

Печь осталась за гипсокартоном.

Дом по-прежнему стоит на рю де Соваж. Новый арендатор — молодой художник — жалуется на жару по ночам. И на запах. Сладковатый. Как подгоревшее мыло.