Лента контента

Лёша проснулся. От пения. Мужской хор — низкий, густой, на каком-то языке, который он... ну, не знал. За стеной. У бабы Вали. 01:30, может, чуть позже.

Лежит и слушает. И ему в голову лезет странная идея, что голоса не просто за стеной, а вот прямо в ней — в самом бетоне, в арматуре, в проводах, во всём этом, что пронизывает стену насквозь. Натянул одеяло до подбородка — движение из детства, бессмысленное, но почему-то как-то легче.

Хор не унимался. Пел громче.

***

С бабой Валей он знался три года. Семьдесят три ей было, руки ломало при холодах, кот Персик — рыжий, толстый, с раной на ухе. За неделю до событий кот пропал. Просто не появился. Баба Валя расклеивала объявления на подъезд — мятые листки А4, отпечатанные где-то у метро, в «Копицентре». Фото кота — размытое, как будто из восьмидесятых, из плохого архива.

Икону повесила в субботу. Лёша встретил её на лестнице — та несла пакет из магазина и коробку, завёрнутую в газету.

— Вот, — сказала баба Валя и развернула. — «Казанская Божья Матерь». На «Комсомольской» взяла, в переходе. Сотня пятьдесят.

Обычная картонка на доске. Лак — из разряда дешёвых, блестит неприятно, лицо Богородицы немного косое, как в плохой типографии. Золото какое-то синтетическое, даже запахом не интересовало, только клей и что-то кислое. Кислое, как мокрая собака, если её в ладан загнать. Хотя может, ему показалось. Часто показывается.

— Защитит, — сказала баба Валя.

Лёша кивнул. Что ж, может и защитит.

***

А потом — пение.

Сел на кровати. Нащупал телефон — 01:17. На ноутбуке, на столе, из колонок шли Shortparis, он под них засыпал последние полгода, с того самого момента, когда Даша уехала. «Страшно» — трек с воем, с ломаным ритмом. Он поставил на паузу.

Хор остался.

Не музыка. Не плейлист. Не телевизор за стеной — баба Валя всегда спала в девять, это он точно знал, потому что в девять пятнадцать там наступала абсолютная тишина.

Приложил ухо к стене.

Холодная. Холоднее, чем должна быть в марте, когда батареи жарят и в квартире двадцать четыре. Холодная, как плитка в морге. Лёша никогда морга не видел, но первое, что пришло в голову, — именно это, и отчего-то вздрогнул он от собственной аналогии.

Голоса пели монотонно, без перерывов, без вдохов, как будто воздух им не требуется. Как будто лёгких нет.

Стоп.

Отступил от стены. На краешек кровати. Потёр лицо. Двадцать восемь, программист, работает из дома, вроде как рациональный парень — а руки вибрируют, как у деда на запое.

Позвонить ей?

Открыл контакты. «Валентина Петровна» — так записал, когда переехал, три года назад, как-то взрослее. Телефон гудит. Раз. Два. Долго. Она не берёт.

Спит. Точно спит. Пение — ну, мало ли что. Радио включила, может. Молитву какую-то слушает. Такое бывает.

Он лёг. Закрыл глаза.

Пение кончилось в 03:40. Он знает, потому что не спал.

***

Утро. Стоял перед её дверью.

Приоткрыта. На ладонь. Щель, из которой дышит кислый запах, гуще, плотнее, чем ночью, будто его можно пальцами ощутить. Толкнул дверь.

Коридор. Обои в цветочек. У порога тапочки — рядком, пятка к пятке. Зеркало — в нём его лицо, серое, невыспавшееся. И что-то там, за спиной. Нет, показалось.

Вошёл.

Икона над дверью. Вверх ногами. Богородица смотрела перевёрнутым лицом — и лицо было другое. Не косое, как на штамповке. Чёткое. Прорисованное. Как будто лак вдруг сошёл, и под ним открылось то, что было.

Глаза закрыты.

Раньше открыты были. Помнит.

— Валентина Петровна?

Кухня. Стол с клеёнкой, маки на ней. Тарелка винегрета — свёкла, горошек, картошка, лук, мелко порезано, как она любила, как она всегда делала, аккуратно. Не тронута. Стакан с водой, полный до двух третей. Вилка рядом. Салфетка. Хлебница с чёрным.

Она сидела.

Живая. Спина прямая, руки на столе — ладонями вниз, пальцы немного раздвинуты, как пианистка перед первым аккордом. Халат синий, с кармашком.

Глаза.

Открыты. Широко-широко. Шире, чем у живого человека обычно, — зрачки расширены так, что радужка стала тонкой серой линией. Смотрит на стену, на пустую стену перед собой.

Не моргает.

— Валентина Петровна, — сказал он. Тихо. Потом громче. Потом почти крик.

Дышит. Грудь поднимается — медленно, раз в пять-шесть секунд, как спящая. Но глаза открыты. Пульс на шее виден — бьётся ровно, спокойно.

Не моргает.

Присел перед ней. Зрачки не двигались. Они смотрели чуть выше его головы — туда, где стена в потолок переходит. Обернулся. Стена. Обои. Пятно старое, жёлтое, от протечки, было ли оно раньше — не помнит.

Тронул её за плечо.

Руку отдёрнул. Холодная. Не как у трупа — деда на похоронах трогал, но по-другому. Как стена. Как та стена ночью, когда через неё пели.

***

Скорая через сорок минут. Два фельдшера — молодые, уставшие, пахнут кофе из автомата.

— Живая, — сказал первый, фонариком в глаза. — Зрачки реагируют. Давление сто двадцать на семьдесят. Пульс шестьдесят. Идеально, блин. Лучше, чем у меня.

— Она не моргает, — сказал Лёша.

— Бывает. Кататония, может быть. Шок. Инсульт. В больнице будут разбираться.

Погрузили на носилки. Не сопротивлялась, но и не помогала — тело как кукла, послушное, гибкое. Глаза открыты. Смотрит в потолок подъезда, пока её вниз несут, а Лёша рядом и думает, что она не в потолок смотрит, а сквозь него — сквозь перекрытия, сквозь крышу, туда, куда смотреть не хочется.

Скорая уехала.

Он вернулся в её квартиру — дверь закрыть. Винегрет на столе. Потрогал свёклу — холодная, ночная. Стакан. Взял его — потом обратно. Вода тёплая. Не комнатная температура. Тёплая. Как будто кто-то его долго в ладонях держал.

Вышел. Дверь потянул.

Икона.

Висит правильно. Богородица смотрит открытыми глазами. Обычная штамповка, глянец, лицо косое. Сто пятьдесят за неё дали.

Закрыл дверь.

Вернулся к себе. На кровать сел. Ноутбук открыл. Shortparis на паузе — «Страшно», 2:14. Нажал Play. Вой полился из колонок, и бит, и голос, и Лёша слушает и понимает, что это музыка. Человеческая. Нормальная. С голосовыми связками, с лёгкими, с микрофоном.

То было другим.

Закрыл глаза. И слышит.

Тихо. Еле-еле. На грани слышимости — то ли в стене, то ли в голове, то ли в том месте, где стена голова и голова стена.

Хор.

Мужской.

На языке неизвестном.

Открыл глаза, посмотрел на стену. Пятно жёлтое, старое, от протечки — было ли оно раньше. Было. Наверное. Была.

Похоже на лицо.

Или нет. Или да. Или —

Отвернулся.

Shortparis играет. «Страшно» — 3:08, 3:09, 3:10.

Он паузу больше не ставил.