Лента контента

Сего числа, октября двадцать третьего дня, года от Рождества Христова тысяча восемьсот тридцать первого, я, Каленик Пампушка, студент класса риторики Киевской академии, принимаюсь записывать то, что со мною приключилось, ибо память человеческая — вещь ненадежная, а рассудок мой, хотя покамест крепок, может и ослабнуть.

Начну с того, как я попал в бурсу. Батька мой, дьячок из-под Миргорода, отправил меня в Киев с возом сушеных груш и наставлением: «Учись, Каленик, а будешь дурень — выдеру». Груши я продал еще под Броварами, деньги пропил в шинке, а в академию явился с пустыми руками и полной головой. Впрочем, приняли.

В первый же вечер в бурсе я услыхал про Хому Брута. Бурсаки рассказывали эту историю шепотом и, что характерно, каждый по-своему. Один говорил, что Хома умер от страха, увидев самого Вия, — существо с железным лицом и веками до земли. Другой утверждал, что его задрали упыри. Третий клялся, что Хома просто напился до смерти горелкой, которую протащил в церковь.

Я слушал и не верил. Я вообще человек скептического склада, что для бурсака, пожалуй, необычно. Еще в Миргороде я заметил, что черти являются преимущественно пьяным, а ведьмы летают исключительно в рассказах тех, кто сам не летал. Хому Брута я не знал, но подозревал, что он был человеком впечатлительным и, вероятно, нетрезвым.

Месяц прошел без происшествий. Я учился посредственно, ел хорошо (когда удавалось), подворовывал яблоки у рыночных торговок и читал по ночам латинские книги, которые таскал из библиотеки. Жизнь была нехитрая и совершенно лишенная мистики.

А потом приехал казак.

Он появился на дворе бурсы в четверг, под вечер. Высокий, с обвислыми усами и тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, привыкших к дурным новостям. Он говорил с ректором недолго. Ректор вышел к нам бледный.

— Панночка, — сказал он. — Дочка сотника. Вторая. Померла. Просят бурсака — читать три ночи над телом.

Бурса замерла. Все помнили, чем кончилось в прошлый раз. Помнили — и молчали. Один только Спирид Голопупенко, богослов третьего года, сказал вслух то, что думали все:

— Туда не ходи. Оттуда не возвращаются.

Ректор развел руками. Казак стоял во дворе и ждал. Лошадь его переминалась, звякая удилами.

И тут — сам не знаю, что на меня нашло — я шагнул вперед.

— Я поеду, — сказал я.

Все обернулись. Спирид посмотрел на меня, как на покойника. Ректор кашлянул.

— Пампушка, ты уверен?

— А чего бояться? — ответил я. — Читать молитвы — дело привычное. А что до Хомы Брута, так он помер не от чертей, а от собственной мнительности.

Казак кивнул, не сказав ни слова. Я собрал вещи — а собирать было нечего, одну рубаху да требник — и сел на коня позади него.

Ехали мы долго. Дорога шла сначала трактом, потом свернула на проселок, потом и вовсе в поле, где колея угадывалась только по примятой траве. Казак молчал. Я тоже молчал — не от страха, а потому что спина его, широкая и неподвижная, не располагала к беседе.

К хутору подъехали затемно. Собаки залаяли, потом замолкли — разом, как по команде. Это мне не понравилось, но я списал на усталость.

Сотник встретил нас на крыльце. Старик — но из тех стариков, которые высохли, а не одряхлели. Лицо его было как печеное яблоко: коричневое, сморщенное, с острыми, слишком живыми глазами.

— Бурсак? — спросил он.

— Бурсак, — подтвердил казак.

— Молодой, — сказал сотник. Не то с одобрением, не то с жалостью.

Меня накормили, положили спать на лавку в людской. Я уснул быстро. Снилась чепуха — груши, латинские глаголы, лицо матери.

Утром я пошел смотреть церковь.

Она стояла на холме, в полуверсте от хутора. Деревянная, почерневшая, покосившаяся набок — как пьяный человек, который еще не упал, но уже не стоит. Крест на маковке был погнут. Ворота притворены, не заперты.

Я толкнул створку и вошел.

Внутри было холодно — холоднее, чем снаружи, что странно для солнечного утра. Пахло сыростью и чем-то еще — чем-то приторным, нездешним. Гроб стоял посреди церкви на двух скамьях, накрытый белым полотном. Я не стал поднимать его.

Вечером — первая ночь чтения.

Я шел к церкви в сумерках, и вот тут, не стану врать, что-то во мне дрогнуло. Не страх — но что-то вроде предчувствия, что мой рассудок, которым я так гордился, вот-вот будет подвергнут испытанию, к которому он не готов.

На пороге я остановился. Обернулся. Хутор внизу уже тонул в темноте. Ни одного огонька.

Я вошел, зажег свечи и открыл требник.

А дальше — но нет. Это уже другая запись. Сейчас рука устала, и свеча догорает, и мне нужно собраться с мыслями, прежде чем описывать то, что случилось между полночью и третьими петухами.

Скажу только одно: Хома Брут был прав. И Спирид Голопупенко был прав. А я — я был дурак.