Лента контента

Есть писатели, которых любят. Есть те, кого уважают. А есть Октавио Пас — его и ненавидели, и обожали одновременно, причём зачастую одни и те же люди. Это редкий талант; не всякому удаётся.

Тридцать первого марта 1914 года в Миксокоаке — маленьком городке, который давно поглотил расползшийся Мехико — родился мальчик. Отец — адвокат и политик, дед — писатель и сторонник Порфирио Диаса. В этой семье понимали: в Мексике либо ты пишешь историю, либо тебя в неё вписывают чужой рукой. Октавио выбрал первое.

Семнадцать лет — и уже первые публикации. Не вундеркиндство; что-то другое, почти физиологическое. Слова для него были как кислород: не хочешь дышать — а надо.

В 1937-м он едет в Испанию. Гражданская война, и молодой Пас — разумеется — на стороне республиканцев. Там встречает Неруду, Арагона, весь этот левый интернационал поэтов с огнём в глазах и цитатами из Маркса на устах. Романтика, куда ж без неё. Но Пас — человек неудобный: он смотрит, замечает, думает. И постепенно понимает, что левая риторика тоже умеет врать — просто красивее, с размахом.

Разрыв с левыми случился не сразу. Годами три. Или пять. В политике это почти одно и то же. Он дружил с Нерудой — потом они разругались навсегда, из-за Сталина. Чилиец не желал слышать ничего плохого про Советский Союз. Мексиканец не желал притворяться, что ничего плохого нет. Так разрушилась дружба двух великих поэтов — буднично, почти по-бухгалтерски.

В 1950 году выходит «Лабиринт одиночества» — и вот тут началось. По-настоящему.

Книга — странная. Не роман, не поэзия, не трактат. Что-то среднее между психоанализом нации и любовным письмом к ней же. Пас берёт мексиканца — воображаемого, среднестатистического — и начинает его препарировать. Почему мексиканец носит маску? Почему смерть здесь не трагедия, а почти праздник? Почему слово «chingada» — он не стесняется разбирать его по буквам — это целая философия отношений между победителями и побеждёнными?

Мексиканцы обиделись. Часть — страшно. «Кто дал тебе право?» — стандартная реакция на правду, ничего нового. Другая часть задумалась; а потом книга стала классикой. Её читают в школах, цитируют политики (даже те, кто её не открывал), спорят студенты. Редкий случай: эссе 1950 года живёт как живой спор в 2026-м.

Параллельно — стихи. «Камень солнца» (Piedra de sol, 1957) — поэма в 584 строки. Именно 584 — синодический период Венеры по ацтекскому календарю. Нет, это не совпадение. Пас встраивал космологию прямо в ритм. Поэма начинается и заканчивается одними и теми же строками — кольцевая структура, как сам ацтекский календарь, как время, которому некуда спешить. Читаешь — и чувствуешь, как линейность рассыпается. Немного некомфортно, если честно.

В 1962-м он становится послом Мексики в Индии. Открывает буддизм и индуизм, изучает санскрит — не ради экзотики, по-настоящему. Восток не переделал его, но что-то внутри сдвинул. Появляется «Сказание о двух садах» — стихи, где мексиканский и индийский ландшафты накладываются друг на друга, как два негатива на одном листе плёнки. Результат — странноватый и точный одновременно.

1968 год. Олимпиада в Мехико. Площадь Трёх Культур, Тлателолько. Армия стреляет по студентам. Погибших — от тридцати до трёхсот; никто не знает точно. Правительство молчит, международная пресса занята эстафетой. Пас уходит с должности посла в знак протеста. Просто уходит — человек с дипломатической карьерой, пенсией и перспективами. Нетипично. Именно этот жест из тех, что не забываются десятилетиями.

В 1990-м — Нобелевская премия по литературе. «За страстную поэзию с широким горизонтом, отмеченную чувственным умом и гуманистической честностью». Пас скажет примерно то, что Нобелевка приходит слишком поздно — когда уже нечего доказывать. Цинизм? Может быть. Честность — точно. Он умер в апреле 1998-го; в Мексике объявили государственный траур.

Что он оставил? Во-первых — саму возможность разговора о национальной идентичности без истерики и лакировки. «Лабиринт одиночества» показал: можно любить свой народ и одновременно видеть его честно. Политики таким умением, как правило, не обладают — слишком дорого обходится. Во-вторых — поэзию, которая требует усилий; не потому что написана плохо, а потому что написана плотно. В-третьих — урок неудобной независимости: левые ненавидели за антисоветские взгляды, правые — за принципиальность, националисты — за то, что мексиканский миф рассыпался под его взглядом. Неплохой показатель: если тебя ненавидят со всех сторон, ты, скорее всего, говоришь правду.

Сто двенадцать лет. По-другому звучит, когда вспоминаешь: к своему столетию он не дожил шестнадцать лет. Почти успел. И всё равно оставил больше, чем успевают иные за полтора века.

112 лет. Цифра, которая ни о чём не говорит — пока не вспомнишь, кому именно.

Октавио Пас родился 31 марта 1914 года в Мехико, вырос в доме, который разваливался буквально на глазах, и к тридцати годам написал нечто такое, от чего вся Латинская Америка некоторое время сидела, открыв рот. «Лабиринт одиночества» — это не философский трактат и не исповедь; это когда очень умный человек смотрит на своих соотечественников долгим нехорошим взглядом и начинает говорить вслух то, о чём все давно думали, но предпочитали помалкивать. Мексиканцы узнали себя в книге — и слегка покраснели. Впрочем, красная кожа у мексиканцев от солнца, так что и не поймёшь.

Отец — революционер, соратник Сапаты, потом пьяница. Дед — писатель. Дом в Миксkоаке — огромный, семейный, медленно ветшающий. Комната за комнатой закрывалась, обои отставали от стен, в углах копилась история. Эта метафора — распад красивого, некогда большого — потом проросла во всё, что Пас писал. Не специально. Просто так выходит, когда детство было настоящим.

В 17 лет — первый журнал. В 19 — поехал учить крестьянских детей в деревне, потому что это казалось правильным и потому что был молодой и ещё верил в такие вещи. В 24 — антифашистский конгресс в Испании, Париж, Неруда, советский коммунизм в теории и советский коммунизм в жизни. Разрыв между этими двумя понятиями Пас почуял раньше большинства — что-то вроде мерзкого несоответствия под рёбрами, которое не отпускает. Это отличало его от доброй половины левых интеллектуалов его поколения, которые дотянули своё разочарование до пятидесятых, шестидесятых, а некоторые — аккурат до 1991 года.

Индия.

Не Париж с его кафе и не Нью-Йорк с его грантами — а Индия. Мексиканским послом. Пас прожил там несколько лет, и что-то в нём сдвинулось, расширилось — как будто мозг нашёл новую точку обзора и отказался возвращаться к прежней. «Восточный склон» и «Сад сплетений» — поэзия, написанная после Индии, — это тексты, требующие тишины и, желательно, второго чтения. Потому что с первого — красиво, но непонятно. Со второго — ещё красивее и совсем непонятно. С третьего что-то начинает проясняться, и тогда уже не отпускает.

1968 год. Олимпийские игры в Мехико. 2 октября, площадь Трёх культур, Тлателолко. Студенческая демонстрация. Армия. Стрельба. Официально — несколько десятков погибших; реально — никто точно не считал, или считал, но не говорил; число и сегодня оспаривается. Пас в это время сидел в Дели — действующий посол, человек с карьерой и пенсией на горизонте, с дипломатическим паспортом и всеми сопутствующими удобствами. И написал заявление об отставке. Без пресс-конференций, без пафосных интервью — просто встал и ушёл с должности. В 1968 году это называлось «самоубийство карьеры». Сейчас это называют красиво — «гражданская позиция». Тогда это было просто поступком.

«Камень солнца» — поэма 1957 года, 584 строки. Ровно столько, сколько дней в синодическом цикле Венеры по ацтекскому календарю. Не случайность, нет. Поэма закольцована: начинается и кончается одними и теми же шестью строчками, и время в ней движется не вперёд, а по кругу, как и положено времени, которое никуда особо не торопится. Переводить её с испанского — занятие для людей с нечеловеческим терпением и очень хорошим словарём. Русских переводов несколько; все по-своему хороши и все немного мимо, потому что некоторые вещи в принципе не переносятся через языки без потерь. Но и то, что переносится — достаточно.

Нобелевская премия — 1990 год. Ему 76. Он к этому времени уже давно вернулся в Мексику, основал журнал «Вуэльта», публиковал эссе, спорил публично с кем угодно — с правыми, левыми, с Гарсиа Маркесом. Это была знаменитая, долгая, принципиальная ссора двух очень умных людей, у каждого из которых была своя правда — и оба отстаивали её без лишней дипломатии. Нобелевский комитет в своём решении написал про «страстную широту перспективы» и «сенсорный интеллект» — стандартные красивые слова ни о чём. Проще: дали за то, что был лучшим на протяжении сорока лет. Можно было и раньше.

Умер в 1998-м. 84 года. Рак, больница, Мехико. Без особого шума.

Что читать? Начинать надо с «Лабиринта одиночества» — даже если вы не мексиканец. Особенно если не мексиканец. Там есть глава про маску, которую человек надевает, когда боится; про смех как защиту; про одиночество в толпе, когда вокруг тысячи людей, а внутри — да, гулко. Это написано про Мексику 1950 года — и совершенно точно про вас, где бы вы ни жили. Потом — «Камень солнца», если не боитесь поэзии. Потом — «Двойное пламя», его эссе о любви и эротике (серьёзная книга; не пугайтесь названия). Потом — всё остальное, потому что к этому моменту вы уже будете читать его сами, без подсказок.

112 лет. И ни одной строчки, которая устарела. Это, пожалуй, единственное, что по-настоящему имеет значение.