Лента контента

Юсуф торгует пряностями на базаре Джемаа-эль-Фна тридцать семь лет. Может, тридцать восемь — не смотрел точно. Его лавка третья от угла, между какой-то лавкой чеканщика и парнем, что фонари продает. Пирамиды шафрана, куркумы, зиры. Запах такой, что можно резать ножом? Нет, это неправда. Запах прилипает, входит в кожу; ты сам становишься шафраном, куркумой.

Ему шестьдесят четыре. Лицо выветренное, как грецкий орех, высушенный солнцем, но живое. Говорит на шести языках туристы это деньги, деньги говорят со всеми. Но историю, которую он мне рассказал, рассказывал только по-французски. Тихо, наклонившись через прилавок так, будто слова могли услышать даже соседи.

Знаете, что было под моей лавкой?

Я не знал.

Подвал. Нашел его в девяносто втором, когда полы менял. Думал старая яма для зерна. Медина ими полна. Но там была печь. Маленькая, кирпичная, с трубой в стену. И чемоданы.

Он замолчал. Отогнал муху от паприки жестом таким небрежным, будто это было намного важнее.

Двадцать три штуки. Кожаные, добротные, европейские. Внутри одежда. Документы. Письма в них столько было отчаяния. Фотографии детей. Деньги франки, песеты, фунты. Всё из сороковых годов.

Юсуф налил чай. Мятный, обжигающий.

В войну врач здесь жил. Европеец. Имя его забыли все звали просто доктор. Хороший доктор, лечил бедных; но было у него еще одно занятие. Помогал людям уходить. Евреям, политическим, дезертирам всем, у кого была паника в глазах и деньги в кошельке.

Переправлял через Гибралтар?

Обещал. Говорил заплатите, соберите вещи, приходите ночью. Я проведу вас через золотые ворота. Именно так и говорил золотые ворота. Они верили. Приходили, входили в дверь его дома.

Он отпил чай медленно.

И не выходили.

Вокруг базар; барабаны, крики торговцев, смех, шелест. Откуда-то из чайханы через дорогу музыка. На домбре играют. Мелодия русская, старинная. Под небом голубым есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою звездой... Город золотой. Золотые ворота. Совпадение прошилось сквозь меня, как щепка.

Что было в печи? спросил я, хотя уже боялся ответа.

Юсуф посмотрел на меня так, как смотрят на человека, задавшего вопрос, на который ему не понравится отвечать.

Известь. И кости. Мелкие, пережженные. Полиция приезжала, забирала чемоданы, составляла протоколы. Доктора к тому времени уже не было уехал в сорок пятом, когда война закончилась. Говорят, вернулся в Европу. Говорят, судили. Говорят, казнили. Не знаю. И откровенно, не интересно мне.

Но я нашел полную историю позже в архивах, в документах, в тех местах, где люди не врут. Доктор действительно вернулся. Судили его в Париже. Признался в двадцати семи убийствах; хвастался, что шестьдесят три. Истинное число неизвестно. Может быть, он сам не считал.

Он не переправлял людей. Убивал их в день приезда. Забирал деньги, ценности, бумаги. Трупы в печь. Пепел в яму за домом. Потом посадил мяту. Марокканскую, что растет на чем угодно даже на костях, на могилах.

Юсуф торгует пряностями. За его лавкой дворик, маленький, выложенный плиткой. Там растет мята. Он не пересаживал её. Она просто растет. Густо, мясисто, неистребимо. Чай из неё лучший на всём базаре.

Туристы хвалят.

Юсуф не пьет.

Когда я уходил, заметил: у входа в лавку, среди мешков с кориандром, лежала кошка. Пятнистая, тощая, но спокойная вот что удивляло. Юсуф бросил ей кусок лепешки.

Она тут постоянно живет?

Приходит. Каждый вечер. Садится у двери в подвал и мяукает. Я забил дверь кирпичом в девяносто третьем. Она мяукает все равно.

Он пожал плечами.

Кошки видят двери, которых нет. Вы это знали? Когда закроешь дверь забьешь её, заложишь кирпичом для них она остается открытой. Вот такие они есть, кошки.