Лента контента

Старая фотография

На карточке — мы. Сорок третий.
Июль. Привал. Трава — по пояс.
Нас четверо. И кто-то пятый
за кадром — тот, кто щёлкнул, не беспокоясь

о композиции. Война
не учит композиции. Война
учит другому: как не спать,
как есть перловку, как вставать
при артобстреле — и опять
ложиться.

Лёшка — слева. Стриженый, ушастый.
Ему тут девятнадцать. Ровно.
Он скалится; не знает ещё,
что через месяц — Курская дуга.
А дальше — тишина. Другая. Навсегда.

Серёга — рядом. Хмурый, старше.
Ему — двадцать пять, а выглядит
на сорок. У войны — свои поправки
к возрасту. Свои таблицы.
Свои коэффициенты — нам не снившиеся.

Я — третий. Узнаю себя не сразу.
Этот худой солдат с торчащими ушами,
в чужой пилотке — неужели я?
Видимо — да. По крайней мере — был.

Четвёртый — Ваня. Он — дожил.
Мы встретились в семидесятых,
случайно, в центре, на Тверской.
Он стал бухгалтером. Женатый,

с портфелем, в шляпе. Постояли.
Помолчали — как умеют молчать
только те, кто лежал в одном окопе.
Потом — вспоминали.

Но не бой. Не грохот, не осколки.
А — траву. Тот июль. Привалы.
И как Лёшка пел — фальшиво, тонко —
про какую-то Марусю. И как спали

на земле — и земля была тёплой,
и звёзды стояли низко, как фонари.
И казалось — ну что нам сделается.
Двадцать лет. Посмотри.

Фотография. Маленькая, мятая.
В ней — четверо. Трава. Июль.
И то, чего не скажешь — пятое.
То, ради чего — стою и не могу
выбросить; и не хочу — забыть.

Сорок третий. Лето. Жить.

Старые фотографии
(Сороковые — продолжение)

Перебираю снимки. Сорок первый.
Мы молодые — страшно, до чего.
Серёжка Львов — вихрастый, длинный, первый
Из нас, кто не вернулся. Ничего

Не говорит лицо его: ни страха,
Ни предчувствия — просто парень, двадцать лет.
На нём рубаха. Белая рубаха.
И тень от яблони. И мягкий — мирный — свет.

А вот — Москва, тридцать девятый, осень.
Мы у фонтана. Кто-то корчит рожу.
Нас было — семеро. Вернулось — двое.
Что я считаю, Господи. Итожу.

Вот — Наташа. Нет, Наталья Павловна.
Она потом — хирургом. В Сталинграде.
Руки её — я помню — были плавными,
Как будто созданные не для марли.

А это кто? Не помню. Стёрлось имя.
Осталось только: шапка набекрень,
Улыбка, куртка... Был — как все. Своими
Мы звали их. Потом — пропал. Как тень.

Потом — война. Она на фото — нет, конечно.
Война — не позирует. Не стоит
В обнимку с яблоней. Она — извечна
И не влезает в кадр. Она — болит.

Вот — сорок пятый. Я. В шинели.
Лицо — чужое. Это — я?
Мне двадцать пять, а как будто в теле
Лет семьдесят. Стоит — не моя — ничья

Фигура на фоне какого-то дома.
Дом — целый. Я — целый. Удивительно.
Всё рухнуло. А мы стоим. Знакомо —
вот это чувство? Нет. Оно — единственное.

Я складываю карточки обратно.
Коробка из-под чая — «Три слона».
Там пахнет чем-то — пылью, невозвратно,
И временем. И чуточку — войной.

А за окном — обычный день. Капель.
Март. Воробьи. Трамвай на повороте.
И жизнь, которая — впрочем; ещё не апрель,
Но к тому идёт. Вы — живёте.

Ещё раз — помните

Вы, живущие в двадцать первом, —
нам не верьте.
Нам не верьте, что мы не боялись.
Мы боялись. До дрожи. До немоты.
До седых волос — в двадцать пять.

Но мы шли.
Не потому, что герои.
А потому, что за нами — стояли.
Стояли те, кто не мог идти:
дети,
старики,
женщины с глазами,
в которых — всё.

Вы спросите: а стоило ли?
Мы не знаем.
Мы, честно, об этом не думали.
Мы просто —
шли,
стреляли,
падали,
вставали.
А кто не встал — тот тоже шёл.
Только в другую сторону. Вверх.

Не ставьте нам памятников из бронзы.
Бронза — врёт.
Она делает нас красивыми,
а мы были — грязными,
небритыми,
с чужой кровью под ногтями.

Лучше — посадите дерево.
Любое.
Хоть тополь, хоть черёмуху — не важно.
Пусть растёт.
Пусть шумит над теми,
кто будет после вас.
И после них. И после.

Мы — уже не услышим.
Но нам — хватит
того, что вы — живёте.
Просто — живёте.

Этого достаточно.

Мы — помним. Нас — забудут. Это нормально.
Главное — чтобы деревья.
Главное — чтобы дети.
Главное — чтобы кто-то,
проходя мимо тополя,
остановился.
И подумал: откуда — ветер?

И пошёл дальше.
Этого —
достаточно.
Правда.