Лента контента

В пятидесятых тишина
стояла плотная, как вата.
Как будто кончилась война
и мы вернулись. А куда-то

все не вернешься. Двор. Скамья.
Играют дети — мне чужие.
Качели скрипнут. Мяч. И я
стою в шинели. Дни такие.

Жена постарела. Сын подрос.
А я четыре года мерз,
и мок, и полз — но уцелел.
Стою. Июль. Такой удел.

Шинель повесил — пусть пылится.
Контора. Стол. Чернила. Быт.
Учусь не вздрагивать. А снится
все та же Висла, тот гранит

январского рассвета, и Серега —
живой — хрипит: «Не спи, браток».
А утром — все. Пустая дорога.
И снег. И каждый — одинок.

Ему двадцать три — навсегда.
А мне за сорок. Мне — варенье,
и вишня, и в колонке вода,
и тихое воскресенье.

Нальешь. Помянешь. Кадык сожмет.
«За наших, — скажешь, — за ребят.»
И замолчишь. Кто знает — тот поймет.
Молчим. Сидим. Глаза — глядят.

А во дворе — июль. Жара.
И кошка рыжая — воришка —
стащила рыбу. Мошкара.
И мяч летит. И крик мальчишки.

Я жив. Серега — нет. Не плачь.
А хочется. Неимоверно. Жадно.
Вот двор. Вот вишня. Вот тот мяч.
Вот мирный день. — Нескладно? — Ладно.

Сижу. Белье на ветру.
Плывут на запад облака.
Серега, слышишь? — я не вру:
я доживу. За двух. Пока

мне горько или лихо — все равно.
Двор. Мяч. И вишни — вот — поспели.
Я жив за двух. Давным-давно
сороковые отгремели.

Старые фотографии
(Сороковые — продолжение)

Перебираю снимки. Сорок первый.
Мы молодые — страшно, до чего.
Серёжка Львов — вихрастый, длинный, первый
Из нас, кто не вернулся. Ничего

Не говорит лицо его: ни страха,
Ни предчувствия — просто парень, двадцать лет.
На нём рубаха. Белая рубаха.
И тень от яблони. И мягкий — мирный — свет.

А вот — Москва, тридцать девятый, осень.
Мы у фонтана. Кто-то корчит рожу.
Нас было — семеро. Вернулось — двое.
Что я считаю, Господи. Итожу.

Вот — Наташа. Нет, Наталья Павловна.
Она потом — хирургом. В Сталинграде.
Руки её — я помню — были плавными,
Как будто созданные не для марли.

А это кто? Не помню. Стёрлось имя.
Осталось только: шапка набекрень,
Улыбка, куртка... Был — как все. Своими
Мы звали их. Потом — пропал. Как тень.

Потом — война. Она на фото — нет, конечно.
Война — не позирует. Не стоит
В обнимку с яблоней. Она — извечна
И не влезает в кадр. Она — болит.

Вот — сорок пятый. Я. В шинели.
Лицо — чужое. Это — я?
Мне двадцать пять, а как будто в теле
Лет семьдесят. Стоит — не моя — ничья

Фигура на фоне какого-то дома.
Дом — целый. Я — целый. Удивительно.
Всё рухнуло. А мы стоим. Знакомо —
вот это чувство? Нет. Оно — единственное.

Я складываю карточки обратно.
Коробка из-под чая — «Три слона».
Там пахнет чем-то — пылью, невозвратно,
И временем. И чуточку — войной.

А за окном — обычный день. Капель.
Март. Воробьи. Трамвай на повороте.
И жизнь, которая — впрочем; ещё не апрель,
Но к тому идёт. Вы — живёте.