Лента контента

Фотокарточка

В кармане гимнастерки — фото.
Ты в белом. Летний день. Трава.
Я помню смутно: чья-то дача,
стол под березой, чьи-то имена.

Но точно помню: ты стояла,
и щурилась от солнца, и рукой
ловила прядь — а ветер отнимал
и снова отдавал. Такой

был день. Обычный. Ничего
особенного — квас, жара, оса
над блюдцем. Я тогда не знал,
что это — все. Что — полоса.

С тех пор — четыре переправы.
Два окруженья. Госпиталь.
Контузия под Ельней. Справа —
Минск горел. И — даль. И — даль.

Истерлась карточка на сгибах.
Лица — почти не разобрать.
Одни глаза — и те в размывах,
как будто ты устала ждать.

Но я-то помню. Мне не карточка —
мне память этот снимок сберегла.
И я его, как пайку хлеба в марте,
делил на дни — чтоб дольше. Чтоб могла

еще одна ночь быть перетерпленной.
Еще один рассвет — в окопе, в грязь.
Примета? Суеверье? — Черт с ним.
Работало. Я жив. Держалась связь.

Теперь — Москва. Январь. Вокзал.
Я мог бы позвонить. Но — нет звонка.
Я мог бы написать. А что бы я сказал?
Жив. Цел. Вернулся. — Вот и вся строка.

Стою у автомата,
в кармане — мелочь, в пальцах — дрожь.
Четыре года — это много, брат.
Четыре года — и уже не разберешь:

ты — тот же? Или то, что было,
осталось там, в сорок втором?
А фото — в гимнастерке. Там, где было.
У сердца. Слева. Под ребром.