Лента контента

Через семь лет после того, как в здешних местах перестали бояться ночных свистов и внезапных пожаров, в Покровское приехал неизвестный господин в поношенном дорожном плаще. Он назвался отставным штабс-капитаном, представил исправные бумаги и снял у дьячка маленький флигель за садом, выходившим к старому барскому пруду.

Кирила Петрович Троекуров к тому времени заметно сдал: шумел по привычке, но уставал от собственного крика, сердился без прежнего азарта и все чаще подолгу молчал у окна, глядя на липовую аллею, где некогда бегала его дочь. Князь Верейский умер на водах, оставив Марью Кириловну молодой вдовой с большим именем и пустым домом.

Появление штабс-капитана осталось бы незамеченным, когда бы не одна странность: он никогда не ездил в гости, не играл в карты и не пил, зато по вечерам долго ходил вокруг старой Кистеневки, заросшей осинником, как человек, который считает шагами чужое преступление. Дворовые прозвали его Угрюмым барином и решили, что он либо немец, либо разорившийся поэт.

В воскресенье, после обедни, Марья Кириловна увидела его у церковной ограды. Незнакомец снял шляпу; ей почудилось в этом движении что-то знакомое до боли. Она вернулась домой смущенная и, запершись в кабинете, долго глядела на себя в зеркало, будто искала в собственном лице прошедшие годы.

На другой день, гуляя в саду, она снова встретила его. Он стоял у старой беседки, где когда-то, в иной жизни, было сказано слишком мало и слишком поздно.
— Сударыня, — произнес он, — если вы не боитесь мертвецов, поговорите со мной.
— Мертвецов? — прошептала Марья Кириловна.
— Да. Владимир Дубровский умер для всех. Остался только человек, который устал помнить.

Она побледнела, однако не отступила.
— Зачем вы здесь?
— Увидеть, что от меня отняли.
— И отомстить?
Он усмехнулся:
— Месть — ремесло молодых. Я приехал слишком поздно для ремесла.

В ту же неделю Кирилу Петровича разбил удар. Он лежал в большой комнате, хрипел и бранил лекаря, но, увидев у постели неизвестного штабс-капитана, вдруг с необыкновенной ясностью взглянул ему в лицо.
— Ты... Андрей Гаврилычев сын? — сказал он еле слышно.
— Я.
Старик отвел глаза и долго молчал.
— Грешен я перед тобой. Землю твою взял... а радости не прибавилось. Забирай, коли хочешь. Только Машу не мучь. Она и так наказана.

Эти слова решили судьбу дела лучше всяких прошений. На другой день Дубровский сжег в камине бумаги, которые могли поднять по уезду старую смуту, и подал законное ходатайство о пересмотре тяжбы от имени умершего отца. Чиновники удивились точности его доводов и, по обыкновению, взяли время, чтобы ничего не решать.

Между тем слух о возвращении Дубровского расползся, как дым. К нему пришли двое бывших сообщников, осунувшиеся, бедные, с прежней горячностью в голосе.
— Барин, прикажи, — сказали они. — Люди помнят тебя. Соберемся в одну ночь.
— Для чего?
— Как для чего? Чтоб по-старому.
Владимир покачал головой:
— По-старому можно только погибнуть. Я это уже пробовал.

Поздней осенью, когда первый лед стал у берега, Марья Кириловна вызвала его на последний разговор.
— Если бы вы приехали раньше... — начала она.
— Я приехал тогда, когда мог не погубить вас вторично, — ответил он.
— Что же теперь?
— Теперь каждый будет нести свою фамилию и свою вину. Это честнее любви.
Она заплакала, но не возразила.

К весне дело о Кистеневке повернулось в пользу Дубровского. Он, впрочем, не поселился в родовом доме: отдал землю в долгую аренду крестьянам, оставил управляющему строгий наказ не разорять людей и уехал в южные губернии на военную службу под чужой фамилией. В уезде еще долго рассказывали о его возвращении, всякий прибавляя от себя; но те, кто видел его в ту осень, соглашались в одном: опаснее всего не человек, ищущий мести, а человек, который имеет на нее право и все-таки от нее отказывается.

В начале апреля, когда в горах еще лежал голубоватый снег, а внизу уже пахло мокрой землей, Коля Иволгин сошел с дилижанса у клиники доктора Шнейдера. Ему было двадцать три года; он успел поседеть у висков, хотя лицо его, все такое же открытое, сохраняло мальчишескую торопливость.

Он вошел к князю без доклада. Мышкин сидел у окна, положив руки на колени, и улыбался той детской, почти беспомощной улыбкой, от которой у Коли всякий раз сжималось горло. На столике лежали три письма: одно от Веры Лебедевой, другое от больного генерала Иволгина, третье без подписи, с иностранным штемпелем.

Коля долго стоял на пороге, не решаясь заговорить. Ему казалось иногда, что стоит сказать первое слово неосторожно, и вся эта хрупкая тишина, в которой жил теперь князь, осыплется, как стекло. Но Мышкин вдруг повернул к нему голову, точно услышал шаги не ушами, а каким-то старинным доверием, и очень тихо произнес:
— Коля... ты опять приехал.

После этих трех слов, ясных и несомненных, Коля бросился к нему, поцеловал руку и тотчас же заплакал, как плакал в детстве, когда его несправедливо бранили. Князь погладил его по волосам и снова замолчал.

Доктор Шнейдер, встретив Колю в коридоре, сказал по-немецки:
— Сегодня хороший день. Но вы не обольщайтесь. Память приходит к нему не как река, а как молния: вспыхнет и погаснет.
— А если читать ему письма?
— Читайте. Иногда одно имя делает чудо, иногда то же имя убивает остаток сил.

Коля вернулся в комнату и, сдерживая дрожь в пальцах, распечатал сперва письмо Веры Лебедевой: там были домашние пустяки, рождение ребенка, долги, споры о наследстве, и все это звучало почти неприлично рядом с этим бледным лицом у окна. Второе письмо было от генерала: неуклюжие признания, жалобы на здоровье и трогательное, почти комическое раскаяние. Князь слушал без выражения, только иногда переводил взгляд на огонь свечи.

Третье письмо Коля не решался открыть долго. Наконец вскрыл. Почерк был женский, ровный, строгий: «Я не подписываюсь. Если он когда-нибудь спросит обо мне, скажите только: жива. Скажите еще, что я больше не смеюсь над тем, что не понимаю. И если он молится, пусть помолится не о моем счастье, а о моем уме». Коля прочел это шепотом, опуская глаза. Когда он поднял голову, князь смотрел на него с выражением такой детской муки, что Коля испугался.
— Аглая... — произнес князь, — не надо ей... ума... надо сердца... всем надо сердца...

Он вдруг схватил Колю за рукав с неожиданной силой:
— А Парфен? Где Парфен?

Будто по вызову, в этот же вечер явился Рогожин. Он вошел молча, в потертом дорожном пальто, постаревший на десять лет, с тяжелым темным лицом, но в глазах его уже не было прежнего огня, одна усталость. Он поклонился Коле почти смиренно.
— Можно к нему?
— Он сейчас тих. Но, Парфен Семеныч, не пугайте его.
— Я себя пугаю, не его, — ответил Рогожин и усмехнулся так, что Коле стало жутко.

Он сел у кровати и долго смотрел на князя, точно ждал приговора. Мышкин сначала не узнавал его; потом, внезапно просветлев, сказал ясно и отчетливо:
— Брат...
Рогожин дернулся всем телом.
— Князь, я ведь...
— Знаю, — перебил Мышкин, — ты страдал.
— Это не страдание, — глухо сказал Рогожин, — это гниль.
— Нет... страдание... если стыдно, значит жив.

Рогожин закрыл лицо руками. Коля вышел в коридор, потому что почувствовал, что присутствует при чем-то, чего человек не имеет права видеть долго. Через минуту он услышал глухой звук: у Рогожина случился приступ рыданий, почти звериных, и в этих рыданиях было больше веры, чем в его прежних клятвах.

Ночью, когда князь уснул после припадка, Рогожин и Коля сидели на кухне при одной свече. Рогожин вертел в пальцах медный крестик.
— Я думал, он меня проклянет, — сказал он.
— Он никого не проклинал.
— Вот потому и страшно. Если бы проклял, я бы понял, что делать. А так... живи с этим.

Перед рассветом Рогожин уехал, оставив крестик на столике у князя. Князь, проснувшись, увидел крестик, улыбнулся, прижал его к губам и вдруг, в редкую минуту ясности, сказал Коле:
— Не стыдись жалости, Коля. Ум устает, жалость никогда.

Это были последние связные слова, которые Коля записал в свою тетрадь. Вечером того же дня туман снова опустился на сознание князя. Но Коля уже не чувствовал прежнего отчаяния. Он сидел у окна рядом с Мышкиным, слушал, как внизу капает талая вода, и думал, что, может быть, для некоторых душ и одной минуты правды достаточно, чтобы оправдать целую жизнь.