Лента контента

Он умер в 1936 году. Официально — от пневмонии. Неофициально — а тут начинается самое интересное.

Алексей Максимович Пешков. Запомните это имя. Не «Горький» — это псевдоним, взятый с горькой иронией (или без неё — кто разберёт). Пешков. Сирота из Нижнего Новгорода, который к двенадцати годам успел пожить на улице, поработать посудомойщиком, птицеловом, пекарем и ещё чёрт знает кем. Человек, который не заканчивал университетов, но написал такое, что профессора до сих пор разбирают по косточкам на своих лекциях — и всё равно не могут объяснить, откуда это.

Вот что меня всегда поражало в Горьком: он был настоящий. Не в смысле «честный» — многие писатели честные. В смысле — прожитый. Каждая строчка у него пахнет не библиотечной пылью. Пахнет подвалом. Ночлежкой. Пекарней в четыре утра. Волгой в ноябре, когда с реки тянет холодом и запахом тины.

«На дне» поставили в 1902 году. Московский художественный театр. Станиславский, Немирович-Данченко, весь цвет. Зрители — интеллигенция, дамы в мехах, господа в крахмальных воротничках. И вдруг — бомжи. Настоящие бомжи, с их матом (вычищенным, конечно, для сцены), их беспросветностью, их странной, почти абсурдной философией. Барон, проигравший всё. Актёр, пьющий во имя несбыточного. Сатин с его знаменитым «Человек — это звучит гордо». Зал, по воспоминаниям очевидцев, сидел в каком-то странном оцепенении — будто кто-то приподнял угол, под которым все привыкли прятать то, что видеть неудобно. Горький взял эту жизнь и поставил прямо под свет рампы. Неудобно? Да. Страшно? Очень.

Спектакль шёл тридцать лет подряд. Не потому что красиво — потому что правда.

«Мать» — другое дело. 1906 год, Горький уже за границей (царская охранка дышала в спину), пишет роман о революции. Пелагея Ниловна, простая женщина, мать рабочего-революционера — и вот она тоже становится революционеркой. Ленин, говорят, книгу одобрил. Вполне возможно — она написана так, что читать её как агитку можно. А можно — как историю о том, как человек просыпается. Медленно, мучительно, через страх и потери. Это, собственно, и есть Горький в лучшем виде: когда политика — фон, а человек — главное.

Детство своё он описал в трилогии — «Детство», «В людях», «Мои университеты». Дед, который порол его розгами и учил молитвам. Бабушка, которую он любил искренне и которая, судя по всему, была единственным нормальным человеком в радиусе нескольких кварталов. Мать, умершая рано и так и не ставшая по-настоящему близкой. Вся эта горечь — она в псевдониме зашита. «Горький» — не поза. Это диагноз детства, поставленный себе самому.

Потом была эмиграция. Остров Капри, где Горький прожил несколько лет в довольно приятных, надо сказать, условиях. Солнце, море, итальянцы. Туда к нему ездили все — писатели, революционеры, Ленин дважды. Горький содержал что-то вроде партийной школы на вилле с видом на бухту. Странный образ: человек, написавший самые мрачные тексты о российской нищете, пьёт кофе на террасе с видом на Тирренское море. Ну а что — жизнь сложнее схем, вот и всё.

В СССР он вернулся в 1928-м. Или его вернули — тут мнения расходятся. Встречали торжественно, Нижний Новгород переименовали в его честь (ещё при живом — редкая, если вдуматься, честь), сделали председателем Союза писателей. Дали особняк Рябушинского в Москве — красивый, в стиле модерн, со знаменитой лестницей в виде морской волны. Горький там жил. И писал. И принимал гостей. И, по некоторым свидетельствам, всё больше тяготился тем, что видел вокруг.

Сталин бывал у него в гостях. Несколько раз. Они фотографировались вместе, говорили о литературе, о будущем. Горький, насколько можно судить по сохранившимся документам, пытался заступаться за арестованных — писателей, учёных, просто людей. Иногда получалось. Часто — нет. В 1934-м умер его сын, Максим-младший. Тоже «от пневмонии». Потом и сам Горький — в 1936-м, в самый разгар репрессий, когда, возможно, уже начинал слишком много понимать и слишком мало молчать.

Следствие, проводившееся в рамках открытых процессов, официально обвинило врачей в умышленном убийстве. Генрих Ягода признался, что отдал приказ. Потом Ягоду расстреляли — и всё, точка, занавес. Правда это, ложь ли, инсценировка — один чёрт теперь не разберёт. Но мерзкий холодок под рёбрами остаётся, когда думаешь: человек, вернувшийся на родину с открытым сердцем, умер именно тогда, когда стал неудобен. Совпадение? Может быть.

Вот его главное противоречие. Горький был искренним — и наивным. Верил в революцию — и видел её цену. Любил Россию — и боялся за неё. Писал о достоинстве человека — и жил при режиме, которое это достоинство перемалывало в труху. Он не был героем в чистом виде. Он был человеком — сложным, непоследовательным, иногда слепым, иногда прозорливым. Таким и остался в истории: не иконой, а живым.

Читайте «На дне». Не потому что программа, не потому что классика. Потому что Лука с его утешительной ложью и Сатин с его горькой правдой — они до сих пор спорят. В каждом офисе. В каждой кухне. В каждой голове, которая умеет думать.

Сто пятьдесят восемь лет. А спор всё тот же.

Ему было двенадцать лет. Дед выгнал его из дома — буквально, с вещами на улицу. Мать умерла. Отец умер раньше, когда мальчику исполнилось пять. Никаких денег, никакого образования, никаких перспектив — только пыльная дорога вдоль Волги и злость. Та самая злость, которая потом станет топливом для одной из самых мощных литературных карьер в истории России.

Алексей Максимович Пешков. Запомните это имя — и сразу забудьте, потому что именно его он и выбросил. В 1892 году, когда газета «Кавказ» опубликовала его первый рассказ «Макар Чудра», под текстом появилась подпись: Максим Горький. Горький — то есть «bitter», если по-английски. Псевдоним не зря такой; это не романтика и не поза. Это честная инвентаризация собственной жизни, произведённая в двадцать четыре года — трезво, без жалости к себе.

Ему было девятнадцать, когда он купил револьвер и выстрелил себе в грудь. Пуля прошла рядом с сердцем, задела лёгкое. Выжил. Потом написал что-то вроде объяснительной для полиции — что, мол, виновен в покушении на убийство собственной персоны. Врачи, наверное, смотрели на него с нехорошим прищуром. Лёгкое так и не зажило до конца — туберкулёз преследовал его всю оставшуюся жизнь; то тлел, то вспыхивал, гнал с севера на юг, в Крым, потом на Капри, потом снова в Россию, потом опять куда-то.

Вот это вот и есть Горький. Не монумент, не пропагандистская открытка с улыбающимся дедушкой, не строчка из учебника советской литературы, которую заставляли зубрить. Человек, который сначала попробовал умереть, потом передумал — и решил жить так, чтобы об этом как-нибудь написали. Написали. Ещё как.

«На дне» взорвалась в 1902 году, как граната в дворянской гостиной. Пьеса о ночлежке, о людях, которых жизнь выжала досуха и выбросила куда-то за пределы приличного общества. Лука, Актёр, Барон, Пепел — они разговаривают о смысле жизни, о надежде, о правде. Философские монологи в декорациях из клопов и вони. Это была наглость, и публика рыдала, спорила, вызывала автора на поклоны раз за разом. Царская цензура скрипела зубами: пьесу запретили в ряде городов, но пресечь не могли. Переведённая на двадцать языков, она шла в Берлине в постановке Макса Рейнхардта — зал не вмещал желающих.

Потом была «Мать». 1906 год, Горький пишет роман в Америке — скитается по городам, произносит речи, собирает деньги для российских революционеров. Пелагея Ниловна, пожилая фабричная женщина, постепенно становится революционеркой вслед за арестованным сыном. Ленин назвал книгу «очень своевременной». Честно? Это не «Война и мир» и не «Братья Карамазовы» — проще, прямолинейнее, агитационнее. Но в ней есть злая, сжатая, как кулак, мощь.

Горький дружил с Чеховым и с Толстым одновременно — это, знаете ли, примерно как дружить с Хемингуэйм и Прустом в одном кругу. Чехов — тонкие полутона, ирония, безнадёга без пафоса. Толстой к старости превратился в религиозного проповедника и говорил, что плотская любовь — это нехорошо (кому как). Горький меж ними болтался органично. Воспоминания о Толстом он написал такие живые, что одна сцена засела намертво: Лев Николаевич сидит у моря и что-то шепчет. Горький решил — разговаривает с богом. Может, просто бубнил под нос. Но легенда лучше.

С 1906 по 1913 год — Капри. Итальянский остров, средиземноморское солнце, виноград, рыбаки. Туберкулёз гнал его подальше от российских зим. Но Горький не отдыхал: открыл что-то вроде партийной школы для русских рабочих — приезжали, слушали лекции, обсуждали тактику. Приехал и Ленин. Они поссорились из-за философии — Горький увлёкся богостроительством, Ленин считал это замаскированным мракобесием. Потом помирились, потом снова поссорились. Стандартная история дружбы двух упрямых людей, каждый из которых уверен, что именно он прав.

После 1917-го наступил триумф, который изнутри смотрелся совсем иначе. Горький превратился в символ, в живой памятник. Нижний Новгород переименовали в его честь — пять миллионов человек жили в городе имени писателя, вдумайтесь. Он вернулся из второй эмиграции в 1928 году с помпой, с банкетами, с рукопожатиями вождей. Первый председатель Союза писателей СССР. Социалистический реализм — во многом его термин, его концепция.

Но внутри — тот мерзкий холодок под рёбрами, который не обманывает. Он видел, что происходит. Ходатайствовал за арестованных интеллигентов — иногда помогало, чаще нет. Писал Сталину. Сталин отвечал ласково и называл его «дорогой Алексей Максимович». Горький, видимо, понимал, в каком капкане сидит, — и выбраться уже не мог. Да и куда.

В 1936-м он умер. Официально — пневмония. Но на показательных процессах 1938 года несколько кремлёвских врачей признались, что намеренно «вредительски лечили» Горького. Их расстреляли. Историки спорят по сей день: настоящее ли это было убийство по приказу Сталина, или очередной советский фарс, где признания выбивали вне зависимости от их правдивости. Ответа нет. Дела засекречены. Вопросы остались.

«Детство» — единственная его книга, которую я советую без оговорок и предисловий. Маленький Алёша Пешков в доме деда Каширина: жестокость, нищета, запах щей и кожи, крики за тонкой стеной. Но там живёт бабушка Акулина Ивановна — и Горький любил её так, что это прорывается через каждую страницу, не спрашивая разрешения. Никакой революции. Никакой агитации. Просто жизнь — грубая и тёплая одновременно, как ладони человека, который много работал руками.

158 лет. 28 марта 1868 года в Нижнем Новгороде родился Алёша Пешков. Стал Горьким. Горький стал классиком. Классик стал иконой. Икона стала обязательным чтением. Обязательное чтение стало скучным — так бывает. А потом пришли новые читатели и обнаружили за учебником живого человека: того, кто стрелял в себя в девятнадцать лет и потом полвека делал вид, что это была досадная ошибка молодости.

Может, и была. Но какая яркая ошибка.