Тридцать шестая ночь без сна
Первые три ночи Артём просто списал на стресс — что ж поделаешь. Конференция, доклад там какой-то, потом этот весь скандал с заведующим, одно за другим. Ну да, организм устанет — и уснёт. Обязательно уснёт.
На пятую ночь выпил золпидем. Таблетка в желудке растворилась, только вот сна — никакого. Артём на спине, слушает гудение в трубах (вода там ли поёт, ли что), считает трещины на потолке. Семнадцать. Потом восемнадцать. Потом уже вообще не понял, правильно ли считал.
На девятую ночь всплыла бабушка. Умерла она, когда ему было, наверное, лет двенадцать. Смерть странная — вот так: три месяца не спала, просто не спала, потом раз и в кому. И всё, не выходила больше. Врачи говорили что-то там про нейродегенерацию. Отец тогда напился и матери сказал: «Это у нас в роду. По крови это». Мать рыдала. Артём из-за двери подслушал, потом забыл. Вспомнил вот сейчас. Вспомнил совсем не вовремя.
Фатальная семейная бессонница. Артём из учебников знал по буквам: ген PRNP, мутация на 178, аминокислота там какая-то заменяется на какую-то. Таламус губчатый становится, да. Сон уходит навеки. От семи месяцев до тридцати шести живут — может, быстрее, может, дольше, кто считал. Лечения? Никакого.
На двенадцатую ночь генетический тест. Результаты обещали через неделю. Но Артём уже знал — чувствовал, как менялось что-то внутри черепа, не боль даже, нет. Скорее отсутствие. Будто кто-то аккуратно детали вынимал из механизма, и шестерёнки ещё крутились, да, но с каждым оборотом медленнее, всё медленнее.
На шестнадцатую ночь пот. Просыпается — нет, не просыпается, Артём ведь не спал — обнаруживает себя в мокрой постели. Тридцать восемь и два по термометру. Зрачки в зеркале булавочные, хотя в ванной одна тусклая лампочка горела.
Позвонил Максиму Ильичу. Старый нейрофизиолог, коллега. Выслушал и молчал потом — долго молчал.
— Приходи. Полисомнографию сделаем.
Полисомнография показала ноль. Никакой фазы сна за восемь часов записи. Артём с электродами на голове смотрит в потолок. Аппарат рисует ровные линии — одно только бодрствование. Максим Ильич снял очки, протёр их. Надел. Потом снял снова.
— Такого не бывает.
— Бывает, — ответил Артём. — Вы ж знаете.
На двадцатую ночь мир начал плыть. Не метафора — буквально. Стены качаются, как палуба. Артём за косяки хватается и понимает: галлюцинации. Таламус повреждён уже настолько, что мозг сам достраивает реальность, без входящих сигналов, просто придумывает.
Дневник вёл. Почерк портился с каждым днём.
День 22: видел бабушку в коридоре. Стояла у стены и смотрела. Лицо как при жизни, только глаза закрыты. Я моргнул — исчезла.
День 24: кот соседки сидит на подоконнике. Смотрит в окно. Я уверен, что сосед переехал год назад. У него кота никогда не было.
День 25: глотаю не нормально. Вода попадает не туда. Кашлял полчаса.
День 27: кто-то дышит в углу спальни. Тяжело, с присвистом. Проверил — никого. Дыхание не прекратилось.
День 29: получил результаты теста. Мутация D178N на аллели 129M. Подтверждённая. Фатальная семейная бессонница.
Артём сложил бумагу, убрал в ящик стола. Удивления не было. Было только это дыхание из угла, которое теперь не прекращается даже днём.
На тридцатую ночь квартира перестала быть квартирой. Иногда коридор — длинный, бесконечный, без дверей. Иногда кухня, но не его, потолки слишком высокие. Кран капает чёрной водой. Артём набирает в стакан, подносит к губам, и потом уже стоит посреди комнаты с пустыми руками.
На тридцать вторую ночь существо вышло из угла. Не видел его, но чувствовал — матрас продавливается рядом. Чужое тепло подходит к боку. Дыхание касается шеи.
— Ты не настоящее, — сказал Артём в темноту. Голос был хриплый, чужой.
Дыхание участилось. Словно в ответ.
На тридцать четвёртую ночь Артём попытался закрыть глаза. Не ради сна — знал, что сна больше не будет никогда. Просто хотел перестать видеть. Но веки не закрывались. Мышцы не подчинялись. Лежал с открытыми глазами и смотрел, как по потолку медленно расползается пятно — влажное, тёмное, пульсирующее.
Пятно имело форму лица. Бабушкиного лица.
На тридцать шестую ночь дневник обрывается. Последняя запись сделана не почерком Артёма — буквы крупные, детские, неровные. Одна строчка:
«Мы не спим. Мы никогда не спали. Мы ждали, пока ты перестанешь».
Артёма нашёл участковый через три дня. Сидит в кресле с открытыми глазами. На лице — абсолютный, сконцентрированный ужас. Вскрытие показало обширное губчатое перерождение таламуса. Стандартная картина для прионного заболевания.
Но был один момент, который патологоанатом не включил в отчёт, потому что не знал, как его сформулировать. На внутренней стороне век Артёма — на обоих — были царапины. Как будто кто-то пытался закрыть их изнутри.
Загрузка комментариев...